И потому считаю себя не вправе осуждать общинную форму; все же, что я говорил об этом, было только указание на те соблазны, которые свойственны ей".
В это время в России приближался новый литературный праздник -- юбилей Гоголя, 100-летие со дня его рождения. Л. Н-ч, желая исполнить просьбу редактора сочувственного ему журнала, В. А. Поссе, стал перечитывать Гоголя.
-- Как я рад, что перечитываю Гоголя, -- говорил он Гусеву. -- Я теперь читаю "Переписку с друзьями". Рядом с пошлостями такие глубокие религиозные истины.
На другой день он говорил:
-- Хочется писать о Гоголе. Это суеверие искусства, как чего-то особо важного, совершенно захватило его. "Женитьба" -- вся пьеса глупая, бестактная, и тут вдруг с важностью пишут: "не разобрано одно слово..." Это плод нашей праздной жизни".
Па вопрос Гусева о дальнейшем развитии миросозерцания Гоголя, Л. Н. сказал:
-- Потом он принял религию всю, как она есть, по-детски, покорился, не выбирая, что ему нужно из нее, что не нужно".
После этого разговора Л. Н. продиктовал Гусеву следующую статью:
"Гоголь -- огромный талант, прекрасное сердце и небольшой, несмелый, робкий ум.
Отдается он своему таланту -- и выходят прекрасные литературные произведения, как "Старосветские помещики", первая часть -- "Мертвых душ", "Ревизор" и в особенности -- верх совершенства в своем роде -- "Коляска". Отдается своему сердцу, "религиозному чувству" -- и выходит в его письмах, как в письме "О значении болезней", "О том, что такое слово" и во многих и многих других, трогательные, часто глубокие и поучительные мысли. Но как только хочет он писать художественные произведения на религиозно-нравственные темы или придать уже написанным произведениям несвойственный им нравственно-религиозный поучительный смысл -- выходит ужасная, отвратительная чепуха, как это проявляется во второй части "Мертвых душ", в заключительной сцене к "Ревизору" и преимущественно в письмах.