-- Аргумент веский, -- ответил мне на это Лев Николаевич и прибавил при этом, что едет сейчас кататься верхом и что, хорошенько обдумав это дело во время своей прогулки, даст мне окончательный ответ по приезде домой.
...Немного спустя после этого Лев Николаевич уехал верхом. По возвращении он лег спать. После его сна мы вместе обедали в зале... а после обеда он сейчас же пошел в свой кабинет и увел туда с собой Александру Львовну и меня.
-- Я вас удивлю своим крайним решением, -- обратился он к нам обоим с доброй улыбкой на лице. -- Я хочу быть plus royaliste que le roi. Я хочу, Саша, отдать тебе все, -- понимаешь, все, не исключая и того, о чем была сделана оговорка в том моем газетном заявлении.
Мы стояли перед ним, пораженные как молнией этими его словами: "одной" и "все". Он же произнес их с такой простотой, как будто он сообщал нам о самом незначительном приключении, случившемся с ним во время его прогулки.
-- Лучше и проще будет, если напишу все на одну тебя, -- снова обратился Лев Николаевич к Александре Львовне, -- и это вполне естественно, потому что ты последняя из всех моих детей, живешь со мной, сочувствуешь мне, так много помогаешь мне во всех моих делах.
-- Ну, как сам знаешь, папа, -- процедила сквозь зубы Александра, Львовна.
-- Тяжеленько тебе будет, а?
-- Что ж делать? Я смотрю на это, как на свой долг...
-- Но как же, Лев Николаевич? Какая же ваша воля относительно всех тех писаний, доходом с которых пользовалась до сих пор Софья Андреевна и которые она привыкла считать вашим подарком и потом своей собственностью, -- невольно вмешался я со своим вопросом, не будучи еще в состоянии прийти в себя от неожиданного решения Л. Н-ча.
-- Все это Саша может предоставить ей пожизненно, согласно моей воле; одним словом, сделать так, чтобы мое завещание не внесло по отношению к ней никаких изменений. Ну, да все эти мелочи и подробности ты обдумаешь вместе с Владимиром Григорьевичем, -- обратился он к Александре Львовне. -- Тяжело только тебе будет!