В 5 часов сидела с доктором Семеновским. Папа посмотрел на меня и говорит: "На Соню много падает". Я слышала, но хотела более уверенно знать, что он говорит о ней, и переспросила: "на соду падает?" -- "На Соню... на Соню много падает. Мы плохо распорядились..." Потом он сказал что-то невнятное. Я спросила: "Ты хочешь ее видеть? Соню хочешь видеть?" Он ничего не ответил, никакого знака не подал, ни отрицательного, ни положительного. У меня руки и ноги затряслись, и я вся похолодела. Повторить вопроса я не решилась. Это было бы равносильно тому, чтобы задуть погасающую свечу.
Как-то он спросил меня: "ты к себе не едешь?" Я ответила: "Нет, папенька". Он грустно ответил: "что же ты?"
Снова обращаемся к воспоминаниям Александры Львовны.
"6 ноября. Сравнительно с предыдущей ночью, эта ночь прошла довольно спокойно.
К утру температура 37,3; сердце очень слабо, но лучше, чем накануне. Все доктора, кроме Беркенгейма, который все время смотрел на болезнь очень безнадежно, ободрились и на наши вопросы ответили, что хотя положение очень серьезно, они не теряют еще надежды.
В 10 час. утра приехали вызванные из Москвы моими родными и докторами Щуровский и Усов.
Когда они вошли в комнату отца, он спросил:
-- Кто пришел?
Ему ответили, что приехали Щуровский и Усов. Он сказал:
-- Я их помню. -- И потом, помолчав немного, ласковым голосом прибавил: -- Милые люди.