В это время Лев Николаевич читал и переводил сочинение женевского писателя Amiel'я "Le journal intime" (Дневник Амьеля). Думая о предисловии к этому переводу, он записывает в дневнике такую мысль:
"К Amiel'ю хотел бы написать предисловие, в котором бы высказать то, что он во многих местах говорит о том, что должно сложиться новое христианство, что в будущем должна быть религия. А между тем сам частью стоицизмом, частью буддизмом, частью, главное, христианством, как он понимает его, он живет и с этим умирает. Он, как bourgeois gentilhomme fait de la religion, sans le savoir [Благородный мещанин говорит о религии, сам не замечая этого.]. Едва ли это не самая лучшая. Она не имеет соблазна любоваться на нее".
Предисловие это было написано им и напечатано, и мысль, записанная в дневнике, отчасти выражена в нем, хотя и в несколько иной форме.
И в тоже время он записывает такую мысль:
"Если бы мне дали выбирать: населить землю такими святыми, каких я только могу вообразить себе, но только чтобы не было детей; или такими людьми, как теперь, но с постоянно прибывающими свежими от Бога детьми, -- я бы выбрал последнее".
Не менее замечательны мысли, набросанные им в записной книжке того времени.
В это время начались преследования некоторых друзей Л. Н-ча; вероятно, он ожидал каких-нибудь репрессивных мер и против себя. Поэтому в его записной книжечке попадаются такие записи:
"У меня есть высочайшее повеление". А у меня есть самое высочайшее -- заступаться за братьев, обличать гонителей.
Для того, чтобы заставить меня замолчать, есть два средства: одно -- покаяться, другое -- убить или заточить, не выпускать.
И действительно, может быть только первое и потому скажите тому человеку, которого вы называете царем, чтобы он, вместо меня, занялся Шлиссельбургом, каторгой, розгами".