-- Savez-vous, mon cher, que je viens de corriger votre prose au grand scandale de votre beau frere, -- сказала я.
-- Et vous avez eu parfaitement raison, je ne tiens qu'al'idee et ne fais aucune attention a mon style, -- ответил мне Л. Н. *
* -- Знаете, мой милый, я только что исправила вашу прозу, к великому негодованию вашего зятя.
-- И вы хороню сделали: я дорожу только мыслью и не обращаю ни малейшего внимания на слог.
На другой день он предложил прочитать кое-что из переписанного нами; это было философское сочинение под заглавием "Жизнь"; так как он адресовался ко мне, то я и отвечала:
-- Буду очень рада услышать образчик вашей мудрости, но вряд ли я пойму что-нибудь: философия чужда мне наравне с санскритским языком.
-- Если вы не поймете, то это будет, конечно, не ваша, а моя вина, но я надеюсь, что этого не будет, -- отвечал Лев.
В семь часов мы все собрались около него; он был особенно весел и любезен.
-- Какая же у меня дивная аудитория! -- шутил он, окидывая нас взглядом. -- Какие представители: Ал. М. Кузьминский как прокурор, представитель юриспруденции, Николай Яковлевич Грот, сам профессор философии, и, наконец, -- прибавил он, указывая, на меня, -- графиня, представительница религии (вот поистине незаслуженная честь).
Чтение продолжалось около двух часов. Я поняла гораздо более, чем ожидала; были места прекрасные, но сердце мое не дрожало и не горело. Мне то казалось, что я сижу в анатомическом кабинете, то, что я бегаю по кривым дорожкам в полуосвещенном лабиринте и все сбиваюсь, путаюсь и не могу вздохнуть свободно... Разумеется, об этом я не поведала никому, и если останавливала чтение каким-либо вопросом, то это было единственно для того, чтобы дать другим слушателям возможность сказать свое слово, так как замечала, что у Грота и у других скопилось много возражении на языке, но он, как и другие, не дерзал перебивать учителя; впрочем, Лев был очень снисходителен к его мнениям, и вечер окончился прекрасно, загладив впечатление предыдущих бурь".