Но вот 17-го сентября, в день именин Софьи Андреевны, Лев Николаевич передал ей письмо, в котором делал ей предложение. Конечно, в ней он встретил только радостное согласие; но старик отец был недоволен, – ему, по старым обычаям, не хотелось отдавать младшую дочь раньше старшей, и сначала он отказал. Но настойчивость Льва Николаевича и твердость Софьи Андреевны заставили старика согласиться.
В дневнике Льва Николаевича мы находим такое яркое отражение этих событий.
После одного из посещений Берсов, 23 августа, он записал:
«Я боюсь себя; что ежели и это желание любви, а не любовь? Я стараюсь глядеть только на ее слабые стороны и все-таки люблю».
В то же время он чувствует полное одиночество в общественной жизни.
«Встал здоров, с особенно светлой годовой, писалось хорошо, но содержание бедно. Потом так грустно, как давно не было. Нет у меня друзей, нет. Я один. Были друзья, когда я служил Мамону, и нет, когда я служу правде».
Наконец, 26-го августа он пишет:
«Пошел к Берсам в Покровское пешком. Покойно, уютно. Соня дала прочесть повесть. Что за энергия правды и простоты! Ее мучает неясность. Все я читал без замирания, без признаков ревности или зависти, но «необычайно непривлекательной наружности и переменчивость суждений» задели славно. Я успокоился; все это не про меня».
К сожалению, эта повесть не дошла до нас: она уничтожена была самой С. А-ной.
28-го августа, в день своего рождения, когда ему минуло 34 года, в его записи видно снова колебание – самоосуждение и борьба; он пишет: