Не удостоив племянницу ответом, Лев Николаевич продолжал:
– Пишите!..
– Да что писать-то, дядя? – настаивала Лиза.
– А вот слушайте: я вам дам тему!..
– Что дашь? – не унималась Лиза.
– Тему! – твердо повторил Лев Николаевич. – Пишите: чем отличается Россия от других государств. Пишите тут же, при мне, и друг у друга не списывать! Слышите! – прибавил он внушительно.
И пошло у нас писание, как говорится a que mieux-mieux.
Коля, бывало, как тщательно ни наклоняет голову набок, но у него все линейки ползут в правый верхний угол бумаги. Пыхтит он, пыхтит, издавая носом неопределенные звуки, но ничего бедняге не помогает, а между тем Лев Николаевич строго запрещал нам писать по графленым линейкам, говоря, что это «одно баловство». «Надо привыкать писать без них». Пока мы таким образом излагали наши мысли, графиня и моя мать сидели на диване и читали вполголоса какое-нибудь новое произведение французской литературы, а граф Лев Николаевич ходил по комнате из угла в угол, чем вызывал иногда восклицание нервной графини:
– Что это ты, Левушка, как маятник, слоняешься. Хоть бы присел!..
Через полчаса наши «сочинения» были готовы, и мое было первым, к которому прикоснулся наш ментор. Он пытался было нам прочесть его, но, тщетно стараясь что-либо разобрать в спустившихся к поднебесью линейках, возвратил мне мою рукопись, сказав при этом: