Да, жалок тот, в ком совесть не чиста...10
Вот эта загадочная, темная и драматическая личность, над которой наши ученые историки производили всевозможные операции уголовного суда, не пренебрегая ни одной уликой против такого ужасного преступника. "Обагрил ли Борис Годунов свои руки в крови невинного младенца, Дмитрия Углицкого?" -- спрашивали одни и решали вопрос утвердительно.-- "Нет, не обагрил",-- говорили другие,-- и завязывался нескончаемый спор между оппонентами. При этом удобном случае исписывалось пропасть бумаги, перерывали кучи архивной ветоши, противники горячились и ругались, а дело все-таки оставалось не решенным. Затем начинались розыскания личных свойств и характера Бориса Годунова; одни видели в нем дальновидного опытного правителя, который целым столетием предупреждал реформы Петра I; другим, напротив, казалось странным, каким образом этот дальновидный ум не предвидит самых обыкновенных событий и перед всякими новыми бедствиями отступает с непостижимой трусостью самого малодушного человека. Вступая на престол, он заставляет своих подданных целовать крест, что никто из них ни колдовством, ни отравой, ни наговорами не учинит над государем своим никакого лиха. Это мелкое подозрение, впоследствии развившееся в болезненную мнительность, преследует изрядного правителя во дворце и в келье, днем и ночью. Он не верит тому же народу, с которым клялся разделить последнюю рубашку; он подкупает тех же самых люден, которых обещал осчастливить; он окружает себя доносчиками и шпионами, и одного из них, Воинка, оклеветавшего своего господина, жалует своим великим жалованьем, дает ему поместье и велит служить в боярских детях. "Милость, оказанная Воинку,-- говорит Павлов,-- послужила знаком к доносам, наушничеству неслыханному". Самая подлая измена и клевета находили себе оправдание. "И бысть,-- горюет летописец,-- в царстве великая смута, яко же друг на друга доводяху, и попы, и чернцы, и пономари, и проскурницы; да не только сии прежереченные людие, но и жены на мужей своих доводиша, а дети на отцов своих, яко от такия ужасти мужие от жен своих таяхус; и в тех окаянных доводех многие крови пролишася неповинные, многие от пыток помроша, иных казняху, и иных по темницам разсылаху, со всеми домы разоряху, яко же при котором государе таких бед никто не видя". Вот к чему пришел дальновидный Борис Годунов; он был тот же Иван Грозный, с теми же опричниками и наушниками, но менее решительный, более трусливый, обративший открытые орудия угнетения в тайные и подкупом развращенные. Лицемерием он начинает свое царствование, лицемерием его и оканчивает. Он интригует сестру, митрополита, задабривает дворян и боярских детей, распускает ложные слухи о нападении врагов и в то же время притворяется нежелающим принять власть, которой он добивался с таким неусыпным усердием. Им раскинуты сети везде, даже под ногами его родственников, а он надевает на себя личину невинной жертвы народной воли, будто бы избравшей его на престол. И что это за странная комедия, разыгрываемая без всякой надобности, при избрании его на царство. Торжественное шествие в Новодевичий монастырь, плач и вопли, заранее приготовленные, перемешиваются с следующими сценами: "Народ неволею был пригнан приставами, нехотящих идти велено было и бить; пристава понуждали людей, чтоб с великим кричанием вопили и слезы точили. Смеху достойно! Как слезам быть, когда сердце дерзновения не имеет? Вместо слез глаза слюнями мочили. Те, которые пошли просить царицу в келью, наказали приставам: когда царица подойдет к окну, то они дадут им знак, и чтобы в ту же минуту весь народ падал на колени; не хотящих били милости". Все это было известно изрядному правителю и заранее условлено с людьми, ему преданными. Что же касается правительственной его деятельности, то и здесь немного выказано дальновидности и решительного такта. В сношениях с иноземцами Борис Годунов был робок и уступчив; так, он не сумел воспользоваться своим выгодным положением в борьбе между Польшею и Швециею, напрасно пытался вовлечь Австрию в войну с Сигизмундом, уступал крымскому хану и потерял всякое влияние на Кавказ. И здесь, как и во внутренних делах, Годунов действовал посредством хитрости, иногда до того наивной, что даже в то время она могла показаться более смешной, чем серьезной. Покровительство ливонским немцам и почетный прием их в России не имели никакого практического результата; прежняя мечта о приобретении балтийского берега так и осталась мечтой. Единственным фактом, говорящим в пользу правительственных соображений Годунова, могло бы послужить его стремление к сближению России с западной Европой, откуда он думал пересадить умственное образование. По и тут попытки его окончились полумерами, не имевшими ясно определенного характера. Когда Годунов намеревался вызвать европейских ученых, то духовенство заговорило, что восстанет смута по земле, называло царя "потаковником" иноземцев, а старик Иов, "видя семена лукавствия, сеемыя в винограде Христовом... ниву ту не добрую обливал слезами". Годунов уступил и этому сопротивлению; он ограничился только иностранными докторами, необходимыми ему при его мнительном характере. Настоял он еще на том, чтобы отправить 18 молодых людей в чужие края -- учиться языкам, но из них воротился домой только один, а другие остались навсегда за границей... По этому можно судить, как, с одной стороны, было велико желание в молодом поколении усвоивать плоды европейского образования, а с другой, как этому желанию противодействовало закоренелое невежество общества. Слепая и рабская приверженность к старине была так бессмысленна, что бритье бороды, дозволенное Годуновым, возбуждало ропот в почтенных отцах и считалось зловредной ересью. Народ, разумеется, был равнодушным зрителем этих нововведений, насаждаемых в благочестивом вертограде, но духовенство и светские сторонники старого порядка ненавидели и подозрительно смотрели на всякую перемену. Ясно, что при таком настроении умов нельзя было действовать полумерами для распространения действительно полезного образования. И не с характером Бориса Годунова должен был стоять человек во главе этого нового движения, которого необходимость давно чувствовалась самим правительством.
Но ни в чем не выразилась так резко близорукая политика Бориса Годунова, как в закреплении крестьян. Г. Павлов видит в этом распоряжении такую глубину годуновской мысли, такую прозорливую сообразительность, что как будто этим решалась величайшая задача истории, насущная потребность времени. Отмена юрьева дня, по мнению г. Павлова, была неминуемым вопросом тогдашней эпохи и согласовалась с финансовыми интересами государства; только при оседлом состоянии податное сословие могло выплачивать правильно налоги. Но если б действительно и были такие соображения у Бориса Годунова, то уж никак нельзя назвать их дальновидными; потому что правительство, решившееся на такой громадный переворот, или действовало без всяких соображений, или не имело никакого понятия о тех экономических затруднениях, в которые оно ставило и себя и последующие поколения. Отдать производительные классы в зависимость от больших и мелкопоместных владетелей -- значило остановить надолго развитие промышленных сил и оказать очень дурную услугу государственным финансам. Свободный труд, при самых плохих условиях, всегда лучше крепостного труда: это понимал и Борис Годунов. Отменяя пошлины и облегчая доступ иностранным купцам в пределы России, он тем самым показал, что сознание о свободной деятельности существовало и в его время. Но как же согласить эту меру с закреплением многочисленного сословия русских работников и производителей? В одном случае Годунов освобождает, а в другом закрепляет: где же тут государственная логика, на которую так любят ссылаться наши историки? Самая оседлость земледельческого класса не достигалась этой насильственной мерой, которая впоследствии вызвала бурную реакцию в самозванцах, в бродячих толпах, селившихся на украйнах, в периодических нашествиях голода и мора. Нищенство и разбои сделались после Годунова обыкновенными явлениями нашей истории, и государственная казна при его приемниках вовсе не обогатилась от закрепления. Если же Годунов имел в виду только одни личные интересы -- приобретение преданного ему сословия в служилых людях, наделенных крепостными работниками, то зачем же этим интересам придавать дальновидные государственные цели?
Таким образом, в характере и в деятельности Годунова напрасно станем искать самостоятельности и дальнозоркости, Которую навязывают ему некоторые историки. Он был вполне произведением Ивана Грозного и только имел несчастие жить в то время, когда наступила расплата за угнетение его предшественника; Годунов, воспитанный среди боярских крамол, среди неслыханных злодеяний, совершавшихся на его глазах, не мог возвыситься до бескорыстного взгляда на ту землю, которая приютила его предка-татарина; не мог он спокойно и уверенно всходить на ступени престола, окруженный ненавистью старинных княжеских и родовых семейств, смотревших на него, как на убийцу последнего Рюриковича и как на выскочку. Отсюда -- и все противоречия этого темного характера и постоянная боязнь за свою жизнь и за свою власть. Нам нет дела до внутренних побуждений Бориса, хотя бы они были самыми лучшими, но если поступки не оправдывали их, то история не может оправдать и самого деятеля. Благие начинания еще не много значат, когда в результате их остается нуль. Но чтобы удовлетворительно объяснить характер Бориса Годунова, надо обращаться не к личным его свойствам, а к основательному и подробному изучению той эпохи, созданием которой он был; надо знать, какие люди и какие обстоятельства влияли на судьбу Годунова и приготовили ему известное историческое положение. К сожалению, наши историки не сделали даже попытки в этом отношении. У них выходит, что Годунов создал свое время и тогдашнюю Россию, а не время и Россия создали Бориса Годунова. "Таким образом,-- говорит г. Соловьев,-- в характере человека, воссевшего на престол Рюриковичей, заключалась возможность начала смуты". Выходит, что один человек взбаламутил всю русскую землю. Выходит, что такие историки смотрят на историческую жизнь как на сборник биографических очерков и занимаются больше отдельными личностями, чем общими событиями, выдвигающими на сцену тех или других деятелей. Чтение -- легкое и приятное, но совершенно бесполезное, потому что ровно ничего не объясняет в исторической жизни народа. Можно было надеяться, что г. Соловьев представит нам эпоху Годунова, одну из самых драматических и интересных эпох, в более ясном свете, чем это было до него, но увы! та же рутина, тот же взгляд протоколиста, как и у его собратий. Есть множество фактов, большая начитанность, есть и связь между рассказываемыми событиями, но нет той критической мысли, которая одушевляла бы рассказ историка и доказывала бы, что в жизни русского народа, кроме отвлеченной государственной идеи, есть и другие деятельные силы. После этого очевидно, что главнейший недостаток нашей исторической науки заключается в самом методе ее изучения, в самом воззрении на собранные уже материалы. Обновления этого труда мы можем ожидать только от наших Молодых историков.
В заключение заметим, что "Тысячелетие России" г. Павлова значительно разнится по взгляду на предмет от его вышеприведенной книжки. Здесь мы уже не видим прозорливого и благодетельного Бориса Годунова, но чрезвычайно мелочного и подозрительного, оставляющего Россию в виду кровавых событий, среди повсеместного раззора и голода. По всему заметно, что г. Павлов разочаровался во многом и готов отступиться от своей прежней теории, с высоты которой он посмотрел на историю в его рассуждении о Борисе Годунове.
ПРИМЕЧАНИЯ
Впервые опубликовано в журнале "Русское слово" -- 1864, No 3.
1 Павлов Платон Васильевич (1823--1895) -- историк и общественный деятель, профессор Киевского университета с 1847 г. Один из организаторов первых воскресных школ в Киеве (1859 г.). В 1862 г., будучи приглашен как профессор на кафедру Петербургского университета, прочитал публичную лекцию о 1000-летии России, вызвавшую сочувственный общественный резонанс и недовольство властей. Был выслан в Ветлугу.
2 Карамзин Николай Михайлович (1766--1826) -- писатель, историк, основоположник русского сентиментализма ("Письма русского путешественника", "Бедная Лиза" и другие произведения). Редактор "Московского журнала" (1791--1792) и "Вестника Европы" (1802--1803). Автор 12-томной "Истории государства Российского".
3 Вашингтон Джордж (1732--1799) -- первый президент США (1789--1797), главнокомандующий армией колонистов в войне за независимость 1775--1783 гг., положившей конец английскому господству в Северной Америке.