-- Во всяком случае не менее восьмисот, это ведь огонек белокалильный.
-- Недурен огонек...
-- Зато мы теперича знать будем, каково нашему брату помещение на том свете приуготовано,-- заметил, улыбаясь, Софрон и закрыл заслонку.
Этот Софрон сам был вылит точно из железа, до того прокалилось и прогорело его тело от постоянного соседства с огнем Он был в одной рубахе нараспашку и с черною открытою грудью, по которой сочился пот. Волосы на нем будто спаленные, глаза подслеповатые и опухшие, но зато мускулы богатырские. Мне особенно бросились в глаза его руки, точно обгорелые и обугленные, с растрескавшейся кожей и со следами бесчисленных обжогов. Это -- тип литейщика и кочегара. Тут все такие.
-- Что, брат, тепло тебе тут, у печки-то? -- спросил я его.
-- Теперь-то что, теперь благодать,-- ответил он, по-прежнему ухмыляясь.-- Теперь хоть с воли-то холодком подувает. А вот летом, так не приведи бог! Тогда бы вы, барин, с нами тут так долго не баловались. Тогда бы...
-- Эй, эй! берегись! ожгу! -- раздался сзади меня торопливый крик, и в ту же минуту Софрон сильной рукой оттолкнул меня в сторону.
Я в испуге оглянулся. Трое рабочих с грохотом катили мимо меня тачку, а на тачке лежал огромный кусок прокаленного добела железа. Нас так и обдало от него искрами, светом и жгучим жаром. Кусок подвезли к печи, проворно вдвинули его туда, и опять Софрон повернулся ко мне, как ни в чем не бывало. Все это произошло так быстро, что я не успел опомниться.
-- Что же это такое? -- спросил я.
-- А это, изволите видеть, пакеты для рельсов,-- пояснил вожатый.-- Они состоят из разнородных пластов чугуна, железа и стали и требуют, значит, различного жара для сварки; вот их и возят от одной печи к другой, пока все эти пласты не сварятся между собою. Тут ведь каждая печь свой жар имеет.