Так и расстанутся, и бранят за глаза друг друга; кажется, навек рассорились; пройдет сколько там недель, глядишь, летит в дрожках на паре с пристяжкой Шереметева к Неклюдовой мириться.
-- Ну что, картавая, сама ко мне приехала? -- встречает ее с громким хохотом Неклюдова. -- Что, скучно, верно, без меня, сама припендерила... Скажи ты мне, из чего ты только распетушилась на меня? Ну, ну, помиримся, я пред тобой виновата, прости меня... И снова у них совет да любовь, пока не повздорят из-за чего-нибудь опять.
Раз Неклюдова с Шереметевой опять из-за чего-то повздорили, разбранились -- и не видаются; только как на грех Шереметеву разбили лошади и не на шутку: кажется, она руку ли, ногу ли переломила и лицо все ей избило, и старуху еле живую повезли домой и уложили в постель.
Узнала это Неклюдова: тотчас поехала навещать больную...
Что ж она ей придумала сказать в утешение?
Входит к больной, та лежит за ширмами, кряхтит, охает...
-- Я ведь всегда говорила, что ты полоумная, -- говорит Неклюдова, -- и жду, что ты умрешь когда-нибудь у фонарного столба; мчится себе, как лихой гусар... Ну что, говорят, тебе всю рожу расквасило и кости переломало... диковинное дело, что тебя совсем не пришибло... Как это тебя угораздило?
Это она приехала навещать больную приятельницу, еле живую!
Ни у кого такого разговора, как у Неклюдовой, я не слыхивала; престранная была женщина!
Был у нее крепостной человек Николай Иванов управителем, так, говорят, она его не раз бивала до крови своими генеральскими ручками, и тот стоит, не смеет с места тронуться.