Мудров, который был врачом преосвященного Августина, в свое время имел большую известность и почитался весьма искусным и опытным. Он был хороший человек и добрый старик, но горяч нравом, и потому у него не раз выходили с преосвященным размолвки и ссоры, так что они подолгу друг с другом не видались. Раз как-то они о чем-то поспорили, сперва шутя, по-дружески покалывали друг друга; но преосвященный, как это с ним иногда бывало, разгорячился вдруг взаправду и Мудрова задел каким-то словцом за живое. Тот тоже был самолюбив и самонравен, -- как ни крепился, а вспылил.
-- Вы, я вижу, владыко, начинаете сердиться; при вашем сложении вам это вредно, и потому я вас оставлю.
-- Сделай милость, уходи, давно бы пора: ты мне %надоел своим спором.
-- А, я вам надоел, благодарю покорно... Так прощайте же, я вам больше не слуга, ищите себе другого врача; я вас лечить не стану...
-- И не нужно, убирайся вон...-- кричал, вскочив, Августин, -- кланяться вашему брату не буду...
На лестнице Мудров повстречался с секретарем преосвященного Малиновским, который, услышав, что владыка кричит и топает ногами, бежал снизу узнать, что такое приключилось.
-- Что владыка? -- спрашивает он.
-- Что? -- с досадой передразнил его Мудров, -- чего тебе спрашивать: разве ты его не знаешь? Рассвирепел... Вот помяни ты мое слово, что хватит его когда-нибудь удар наповал, так что и не пикнет.
Так они и рассорились и перестали видаться. Преосвященный стал бранить Мудрова и встречному и поперечному, и по-своему, не стесняясь в словах, и это доходило до Мудрова с разных концов и, пожалуй, еще с добавлением.
-- Ну ладно, брани меня и ругай, а уж нога моя у него не будет; умирать станет -- и тогда не поеду я к нему.