Эту сложную и трудную задачу Благово решил мастерски. Причем достиг этого самыми простыми, на первый взгляд, средствами: он просто предоставил слово самой рассказчице, нигде как будто не вмешиваясь в ее рассказ. Однако в этом-то как раз и заключалась особая трудность задачи и особое чутье Благово-художника. Ибо та повествовательная аритмия, та подчас весьма прихотливая связь, в которой излагаются в повествовании самые разнообразные и разнородные события, могла выглядеть достаточно мотивированной и естественной лишь при одном, но совершенно обязательном условии -- при том, если был бы правильно и твердо "поставлен" основной образ, основной характер -- образ-характер рассказчицы. Только приняв ее точку зрения, только усвоив строй ее восприятия, читатель получал возможность в полной мере оценить и всю достоверность того, о чем она рассказала.
Благово удалось создать этот главный образ-характер, причем опять же такими средствами, которые на первый взгляд кажутся чрезвычайно простыми. Ибо и его "приведение в порядок" записанных рассказов, и "присоединение одного рассказа к другому" диктовалось не стремлением соблюсти внешнюю последовательность эпизодов, а продуманной и художественно оправданной попыткой организовать эту последовательность в соответствии именно с логикой характера Елизаветы Петровны, с природой ее повествовательного темперамента, если можно так выразиться. Оттого так непринужденно-проста и стройна композиция повествования, так емки, так окружены "воздухом эпохи" даже самые мелкие и как будто незначительные эпизоды. Оттого так естественна и органична "связь времен", связь тех исторических "пяти поколений", пути и судьбы которых столь ярко запечатлелись в памяти этой удивительной женщины.
Димитрий Димитриевич {В такой форме писал свое имя сам Благово -- см.: ГБЛ, ф. 548, карт. 8, ед. хр. 77.} Благово родился в Москве на Плющихе 28 сентября 1827 г. Потеряв отца, Дмитрия Калиновича Благово, в младенческом возрасте, он остался на попечении матери Аграфены Дмитриевны (дочери Е. П. Яньковой), которая и руководила его воспитанием (при содействии опекуна -- статского советника Николая Петровича Римского-Корсакова).
Нужно заметить, что сама Аграфена Дмитриевна была по тем временам прекрасно образована. Немалую роль сыграла в этом та культурная атмосфера, которая сложилась в семье еще со времен А. Д. Янькова: сохранилась подробная роспись его "деревенской" библиотеки, в составе которой были книги на всех западноевропейских языках. {См.: "Каталог книг библиотеки г-на Александра Янькова, адъютанта ее величества Елизаветы Петровны. Первый каталог Библиотеки Горок. 1740" (на русском и французском языках) -- ГБЛ, ф. 548, карт. 9, ед. хр. 17.} Находящийся в семейном архиве Яньковых альбом Аграфены Дмитриевны, заполнявшийся в 1850-е гг. (по-русски и по-французски) и наполненный, как и большинство таких альбомов, стихами, рисунками, выписками из различных сочинений, языком цветов, камней и т. п., тем не менее великолепно характеризует его владелицу. Прежде всего здесь обнаруживаются ее литературные симпатии: в альбоме почти нет "альбомных", "дамских" стихов; этот раздел составлен из стихотворений В. А. Жуковского, Ф. Н. Глинки, М. Ю. Лермонтова, А. В. Кольцова, И. С. Никитина, Е. П. Ростопчиной. Здесь много первоклассных фольклорных записей (в частности, великолепный вариант "Турусов на колесах"), {Отдельно сохраняется запись интересной народной песни "Я по травки шла...", записанной специально для Аграфены Дмитриевны ее друзьями Титовыми (там же, ед. хр. 5).} выписок из исторических сочинений, из газет, из "Истории государства Российского" H. M. Карамзина; здесь же составленная владелицей альбома генеалогия ее рода. Характерна выписка из статьи М. П. Погодина в "Московских ведомостях", посвященная памяти Д. В. Голицына: "Мы все еще живо помним его беседы, его веселую речь, его жаркие юридические и литературные споры в кругу ученых и литераторов... Давно ли, кажется, Гоголь читал у него в кабинете свой "Рим"?.." В перечне исторических дат рядом с пометой о взятии штурмом крепости Ловчи читаем: "1829 года. Рус<ский> посланник в Персии, статский советник Грибоедов почти со всею своею свитою умерщвлен в Тегеране, в доме своем разъяренной толпою простого народа".
О складе характера Аграфены Дмитриевны, ее доброте и отзывчивости свидетельствует отбор выписок из слова митрополита Филарета, "говоренного им 1830-го сентября 21-го дня (во время холеры) в Успенском соборе". Вот одна из них: "Отложим гордость, тщеславие и самонадеяние <...> Исторгнем из сердец наших корень зол -- сребролюбие. Возрастим милостыню, правду, человеколюбие. Прекратим роскошь <...>, облачимся если не во вретище, то в простоту <...> Презрим забавы сердечные, убивающие время, данное для делания добра..."
Естественно, что Аграфена Дмитриевна и сыну передала не только свои знания, но и свои пристрастия и симпатии, снискав при этом его горячую привязанность. {Одну из первых своих публикаций он дарит ей с характерной надписью "Другу -- Матери" (см. с. 364).}
Домашнее образование мальчика, совершавшееся в условиях "утонченной усадебной культуры" (выражение С. В. Бахрушина), было довольно многосторонним: в результате он прекрасно владел несколькими иностранными языками (французским, немецким, английским) и имел обширные познания в литературе и истории. Все это позволило ему в возрасте 18 лет (в 1845 г.) поступить на юридический факультет Московского университета.
Познакомившийся с Благово именно в это время сын известного писателя С. М. Загоскин нашел в нем человека "милого, образованного, весьма начитанного". "Дмитрий Дмитриевич хотя был <...> несравненно образованнее меня, -- подчеркивал Загоскин, -- воспитывался подобно мне под крылышком своей матери <...> Со дня рождения потеряв отца, он не разлучался с своею матерью, а также и с своею бабушкою <...> Бабушка его, добрая, но строгая старушка, воспитанная в лучших преданиях русской патриархальной аристократической семьи начала и середины прошлого столетия, имела большое влияние на нравственное воспитание своего внука <...> Ни единого дурного слова не исходило из уст скромного Благово; его чистая, честная душа гнушалась всего безнравственного и порочного". { Загоскин, No 2, с. 506. Но это же патриархальное воспитание матери и бабушки, державших Благово в "хлопочках" до взрослого состояния, выделяло его из обычной студенческой среды. Чрезвычайно интересно впечатление будущего профессора Московского университета, а тогда студента этого же юридического факультета, Б. Н. Чичерина о его сокурснике, принимавшем студенческую компанию у себя в поместье. Мать и бабушка разрешили ему обедать с гостями, но запретили участвовать в студенческом "веселье", и он "удалился в свои покои, чтобы, согласно данному маменьке обещанию, не принимать участие в таком бесчинии". Но и студенты решили добиться своего. "Когда заварена была жженка, -- продолжает мемуарист, -- мы решили идти его отыскивать. Вся ватага двинулась с бокалами и стаканами в руках; внезапно с шумом отворилась дверь его спальни, и что же мы увидели? Наш благонравный товарищ совершал свою вечернюю молитву на коленях перед киотом в каком-то ночном чепце с розовыми лентами. Контраст был поразительный! На этот раз, однако, мы его пощадили, но затем всячески старались его развратить. Я рисовал его жизнеописание в карикатурах; мы подучали его, как ему действовать с родительницею, и он сам, поддаваясь нашим внушениям, прибегал к разным каверзным злоухищрениям, чтобы вырваться из когтей, но все это было безуспешно: кроме строгой матери была еще добродетельная бабушка, и против этих двух соединенных сил Благово чувствовал себя совершенно немощным. Даже несколько лет после выхода из университета, когда брат мой, отправляясь секретарем посольства в Бразилию, приехал в Москву и пожелал на прощание поужинать со своими старыми товарищами, Благово объявил, что он никак не может ручаться, что его отпустят, и только уложивши свою маменьку, он выпрыгнул в окно и с торжествующим видом явился среди нас" -- в кн.: Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина. Москва сороковых годов. М., 1929, с. 71.}
Окончив (в 1849 г.) университет со степенью и дипломом действительного студента, Благово в течение двух с половиной лет служил в канцелярии московского гражданского генерал-губернатора А. А. Закревского.
Во время этой службы Благово вел обычный для светского человека образ жизни. Внешне это тоже был "светский, богатый и изнеженный молодой человек, любивший общество и жизнь с ее комфортом". { Загоскин, No 2, с. 506.} Он посещал балы, ежедневно (а иногда и "несколько раз в день") встречался со своими друзьями С. М. Загоскиным и М. П. Полуденским, которым читал собственные стихи. В это же время Благово становится постоянным посетителем дома сына Ф. В. Ростопчина Андрея Федоровича и его жены -- Евдокии Петровны Ростопчиной, знаменитой в то время писательницы и поэтессы. {Сведения об этом можно почерпнуть из сохранившегося "отрывка" его дневника, озаглавленного "Знакомство с Ростопчиной", -- ГБЛ, ф. 548, карт. 8, ед. хр. 86.} Бывает он у них в подмосковном Воронове, столь памятном всем по событиям 1812 г. (с. 431). В семье Ростопчина подрастала дочь Лидия, девушка тонкая, умная, интересовавшаяся поэзией и привлекавшая внимание молодого Благово. Сочинение стихов все больше и больше занимает молодого чиновника, и он часто и надолго оставляет службу, поселяясь в своей родовой деревне Горки, отдаваясь всецело поэзии и отвлеченным размышлениям (с 1852 г. он служит директором Дмитровских богоугодных заведений). О направленности этих размышлений свидетельствует отрывок из его дневника, относящийся к 1858 г. Здесь ощущается и склад характера тридцатилетнего Благово, и, в частности, та его особенность, которая через два десятилетия приведет его к решительному отказу не только от светской, но и от мирской жизни.