-- Ах, голубушка моя, как это ты вздумала ко мне приехать? Ну, что, какие известия из Москвы?
Она вздохнула. -- Очень дурные. Москва взята французами и почти вся выжжена...
"Ну, -- думаю себе, -- это она приготовляет меня, хочет мне объявлять что-нибудь о муже".
-- Ну, а ты какие имеешь вести о Дмитрии Александровиче? -- спрашивает она меня.
Так и чувствую, что она меня приготовляет и сейчас объявит мне печальное известие.
-- Никаких, -- говорю я, -- да ты не томи меня, а скажи мне лучше, уж не слыхала ли ты что-нибудь про него?..
-- Уверяю тебя, что ничего не знаю: ведь почта не ходит...
Пошли мы в гостиную, прибежали дети, подали свечи, стали хлопотать об обеде для сестры, а потом она начала рассказывать, какие вести дошли до нее о состоянии Москвы.
IV
В понедельник, сентября 2, как ударили в Кремле к вечерне, вошли французы в Москву через Дорогомиловский мост. Войска были холодны и голодны, наги и босы; дорвавшись до Москвы, они тотчас же рассыпались по городу промышлять себе, кому что было нужно; кто спешил утолить свой голод или жажду, а кому хотелось добыть себе обувь или чистое белье. Мародеры ходили по городу, отнимали, что им полюбится, подбивали кур, уводили лошадей и коров и, словом сказать, все, что принадлежало московским обывателям, считали своею собственностью. Москва очень опустела: вместо 280 тысяч жителей, говорят, не осталось и десятой доли. Ростопчин велел выпустить всех колодников и арестантов для того, чтоб они получили свободу прежде вступления неприятеля, а не по его милости; пожарные трубы, всю команду из Москвы вывезли, и когда начались пожары, то неприятелю не оставалось и средств для их прекращения.