-- Ваша самоуверенность мало успокаивает меня сегодня.
-- Я знаю людей, в тот день, когда вы вручили мне власть, я дал себе слово играть ими, как марионетками, до самой их смерти. Я твердо иду своей дорогой, и плохо для вас, что глаза ваши не в силах за мной следовать.
-- Монсеньор!..
-- Имеете ли вы еще столько доверия ко мне, чтоб подписать ваше имя внизу этой бумаги, -- сказал Мазарини, поспешно подавая ей перо и чистый лист бумаги.
-- Бланк?
-- Да, я не имею времени заполнять его. Гроза приближается, и я не хочу принести себя в жертву без всякой пользы для вас.
Королева посмотрела прямо ему в глаза, скорее по привычке, чем по желанию, уступила неопределенным надеждам и поставила свою подпись на бумаге, которую ей подложил разжалованный министр.
-- Кстати, -- сказал Мазарини в раздумье, -- не мешает пометить бумагу вчерашним числом, недурно будет, если вы сами напишете это вашей рукой.
Анна Австрийская повиновалась; в ее глазах выразилось живейшее любопытство, но кардинал любил всегда устраивать сюрпризы и, как бы, не замечая желания королевы, продолжал:
-- Если б герцог Орлеанский дрожал, говоря с вами, то я еще мог бы опасаться, потому что это значило бы, что его подстрекают советники, но он приказывает и говорит: я хочу! Следовательно, нам нечего тревожиться, он у меня в руках. Они сами, как говорят, боятся уличных бунтов. Это правда. Если я останусь в Париже, возмущения хватит на три дня, но я сейчас уеду, и мой отъезд будет сигналом к народной ярости. Вы увидите, что, уезжая, я оставлю за собой более чем возмущение -- я оставлю народную войну.