-- Хорошо, я согласен! -- сказал Гастон, никогда не умевший противиться твердо выраженной воле.
-- Прежде вашего отъезда в Орлеан я буду у вас в Люксембургском дворце, чтобы получить последние инструкции.
-- Я буду ждать вас, но...
-- Говорите прямо.
-- Неужели вы, в самом деле, думаете, что какой-нибудь вельможа осмелится иметь такие дерзкие умыслы?
-- Мне известен весь план; и если я не называю вашему высочеству по именам виновников, то потому только, что не хочу лишить нашу партию отважных воинов, которые ведут беспощадную войну против Мазарини и королевы.
-- Герцогиня, по вашей милости я буду страдать бессонницею.
Герцогиня Монбазон позволила ему целовать свои руки, сколько он хотел и наконец, отошла от него с самым спокойным видом. Она сумела на этот раз скрыть страшную бурю, которая накопилась в ее душе от разнородных чувств ненависти и ревности.
"Коадъютор прав, -- думал Гастон, оставляя ратушу, -- ревность соперницы редко ошибается. К счастью, коадъютор бодрствует не хуже ее, и я надеюсь, что оба без меня сумеют помешать этому повесе наделать мне хлопот и... Но все равно, что бы там ни было, а какая тоска ехать в Орлеан!"
Он сходил с парадной лестницы, за ним шла принцесса, опираясь на руку Бофора. Посреди суматохи, всегда сопровождавшей явление Гастона, герцог успел ей шепнуть: