— О, трубадур, трубадур! — снова вздохнул у него за спиной североамериканец.
Толпа посетителей двинулась по коридорам мимо разных комнат и очутилась вскоре в зале с белыми стенами, украшенными портретами.
— Сеньоры, — указал гид, — это все авиньонские папы. Семеро из них правили церковью, не возбуждая никаких споров. Только восьмому и девятому подчинился не весь христианский мир, а лишь часть его. И хотя о них много спорили, все же они были такими же полномочными папами, как и остальные.
Гид был провансалец, и хотя он избегал вмешиваться в религиозные споры, но никогда не согласился бы выразить сомнение относительно законности Авиньонских пап, особенно же последнего папы Бенедикта XIII, — великого папы Луна, после того, как Мистраль воспел его в одной из своих поэм.
Когда кончился обход дворца, Розаура и Клаудио последовали за остальными посетителями. Всем казалось, что они уже достаточно насмотрелись. Около выхода из дворца стоял сын «фелибра», кланяясь выходившим на улицу; в правой руке он держал кепи. Каждый посетитель, проходя мимо него, бросал франк или два франка в его шапку, и «трубадур» благодарно улыбался.
Розаура положила на дно кепи двадцатипятифранковый билет. Гид решил, что за это следует выразить благодарность особым приветом.
— Петрарка сказал папе: «Святой отец, золотой цвет этих каменных глыб, ясное небо, отражающееся в волнах Роны, зеленые поля Авиньона, свежие струи Воклюза, соловьи, бабочки, серенады, — все вместе взятое, — ничто перед улыбкой и нежными глазами дамы».
Борха почувствовал раздражение против этого человека за его неиссякаемое красноречие.
— Враль!.. Знай, выдумывает себе нелепости, вкладывая их в уста Петрарки или своих пап.
Красивая вдова рассмеялась, как-будто гнев Борха ей доставлял удовольствие.