Розаура любила танцы. В Париже она посещала «дансинги», а Клаудио на подобного рода празднествах держался почти всегда далеким наблюдателем.
Он дал управлять собой этой женщине, которая казалась ему высшим существом. Так должны были руководить бедными смертными древние богини, когда они удостоивали их своих объятий.
Снова воскресла в нем та смелость, которая была для него источником раскаяния и стыда. Словно охваченный безумием, он наклонил голову и робко поцеловал белую шею, видневшуюся в вырезе платья.
— Нет, уж это нет! — сказала Розаура, освобождаясь из его объятий. — Танцы кончились! Вы — неисправимый ребенок, с которым нельзя быть спокойной!
Затем, точно раскаиваясь в резкости тона, которым были сказаны эти слова, она добавила, улыбаясь:
— Придется мне написать дочери сеньора Бустаменто, чтобы она знала, что за тип ее будущий супруг.
Это напоминание в большей степени отрезвило Клаудио, чем все протесты дамы. С него тотчас соскочило сладостное опьянение; он все увидел в багровом свете. Весь пейзаж был затянут густым туманом.
Она кончила тем, что почувствовала к нему жалость — так он был растерян.
— Не разыгрывайте невинного агнца! Вы понимаете, что такая женщина, как я, — совершенно свободная и ведущая несколько мятежную жизнь, — не станет довольствоваться надеждой, что вы явитесь. Поверьте: никто никого не ждет; — все устраивает случай. Чтобы вы меня оставили в покое и мы продолжали быть друзьями, я вам скажу, что в моей вдовьей жизни существует мужчина… и мужчина, которого многие знают. Быть может, и вы его знаете, и желание занять его место, именно, и побуждает вас к смелости, которая оскорбила бы других женщин, менее знающих жизнь, чем я.
Подобное предположение Розауры оскорбило Борха и одновременно удивило. Он не знал о существовании такого человека и не желал замещать никого; он любил ее, не интересуясь ее биографией.