-- Есть, да не такие, как мы с вами, дети гнилой цивилизации, наследники всех пороков Запада. Вот посмотрите на Нараяна: бедный малый -- мистик и фанатик по природе; он живет и дышит им одним и готов по одному мановению пальца его положить за такура десять тысяч жизней, когда б имел их. А он никогда не будет у него принять челой, хотя он и природный индус.
-- Но как же вы можете знать! Разве он говорил?..
-- Ничего не говорил, а знаю; хотя бы потому, что лучше вас понимаю Патанджали и что я не в первый раз в Индии. Несчастный Нараян не может сделаться раджа-йогом, потому что он женат.
-- Да ведь он женат еще пока номинально: его жене всего одиннадцать лет. Это только обручение.
-- А разве такур имеет право разбить всю жизнь молодого, ни в чем неповинного существа? Разве он такой человек? Вы забываете, что брось теперь Нараян жену, она будет обесчещена до дня смерти. Не только она, но и все ее родные и родственники до седьмого колена лишаются касты...
-- Несчастный молодой человек!.. -- с сердечным соболезнованием воскликнул полковник.
-- Но... ему, быть может, еще улыбнется счастье... она, быть может, еще... умрет? -- наивно добавил он.
-- Бедная, маленькая Авани-бай! <148>> Как вам не стыдно надеяться на ее смерть!..
-- Да я вовсе и не надеюсь на это... но ведь все может случиться... и я ведь только из желания ему добра...
Не успел он еще договорить последнего слова, как произошло нечто необыкновенное. Мы стояли на заднем дворе станции под деревом и говорили почти шепотом, а палатка такура находилась, по крайней мере, за двести шагов оттуда. Вдруг, словно из густой листвы мангового дерева, над нашими головами раздался чистый, звучный голос Гулаб Синга в ответ на эгоистическое замечание нашего президента, который так и замер на месте...