Около 9:30 новые пациентки, к числу которых относилась и я, были отведены на осмотр к доктору. Мои легкие и сердце были прослушаны кокетливым молодым врачом, который первым осматривал нас в день прибытия. Записи вел, если я не ошибаюсь, доктор Ингрэм, ассистент заведующего. После нескольких вопросов мне позволили вернуться в общую комнату.
Я увидела там мисс Грэйди с моей тетрадью и карандашом, купленными специально для записей в приюте.
— Я хочу, чтобы мне вернули тетрадь и карандаш, — сказала я искренне. — Они помогают мне запоминать вещи.
Я очень нуждалась в возможности записывать происходящее и расстроилась, когда она ответила:
— Тебе не позволено распоряжаться ими, так что заткнись.
Через несколько дней я спросила доктора Ингрэма, нельзя ли вернуть мне мои вещи, и он обещал обдумать эту просьбу. Когда я снова напомнила об этом, он сказал, что, по словам мисс Грэйди, у меня была только тетрадь и никакого карандаша. Рассердившись, я настояла на том, что у меня был карандаш, но мне лишь посоветовали бороться с выдумками моего больного разума.
Когда пациентки завершили уборку, нам велели выйти в коридор и надеть накидки и шляпы для прогулки, так как погода была хороша, но все же было холодно. Несчастные больные! Как жаждали они получить хоть глоток свежего воздуха, хотя бы на минуту вырваться из своей тюрьмы. Они стремительно направились в коридор и начали спорить друг с другом за шляпы. Какие это были шляпы!