Шарандо быстро берет приятеля за пуговицу. Три девицы нагло хохочут, а в нескольких шагах от них, окружив буфетчика, который приготовляет своими обезьяньими руками коктейли всех цветов, шесть молодых людей из «лучшего общества» прислушиваются к словам Руссена, а тот, прикрыв рот рукой, бормочет вполголоса:
— Причина смерти еще не выяснена; возможно, что его задушили, а потом повесили…
Круг смыкается, лица с жадным любопытством тянутся: к Филиппу, который чуть ли не со сладострастием распространяет сплетню, начавшую циркулировать в городе.
Жаку видна широкая шея Руссена среди шести голов, которые отражаются в зеркале, обрамленном бутылками с цветными этикетками. Уже овладевает им снова недомогание, от которого будто цепенеют руки и ноги и останавливается дыхание.
В пустоте, в которой потонули буфетная стойка, Шарандо, Руссен, и Кº, он слушает переливы голоса Франсуазы, прижавшейся к его груди; он ощущает ее тяжелый рот, который тянется в темноте к его лицу, и усилием воли он пробует отогнать эти видения.
Шарандо, который все еще держит его за пуговицу, вполголоса в общих словах рассуждает о злостности обывателей. Его карие глаза выразительнее его слов, а белый носик — единственная определенная точка на его лице,
Жака убаюкивают его слова, тусклые, как и освещение бара. Бар — холодный, бесцветный, как затылки здешних мужчин, как лица здешних женщин, когда они не смеются.
И преодоленный образ Франсуазы уступает место образу Жака Сардера, рыскающего по городу в поисках службы. В его сознании есть провал, слабость, отсутствие ясных мыслей, упадок, в котором гибнет всякая энергия.
Бар, точно погреб, в котором ничто не откликается на голос Шарандо. И только при словах: «смерть дяди» снова всплывают шесть шушукающихся затылков,
— Он намекает, будто ты причастен к смерти дяди.