Филипп Руссен сидит на краешке дивана, он смотрит на разбросанные как попало подушки, на углубление, оставленное телом молодой женщины. Лицо у него раскраснелось, слегка налилось кровью.
Вот уже скоро три месяца, как он не прикасался к женщине, из боязни снова влипнуть. А двоюродная сестра красива, возбуждает желание, у нее большие карие глаза, затемненные длинными ресницами, красный рот, несколько крупный нос с трепещущими ноздрями, будто она постоянно нюхает откупоренный флакон.
Когда она нагнулась, чтобы раздуть огонь, он увидал в вырез платья ее грудь. Груди у нее полные, бедра тоже, а кожа белая, гладкая и, наверное, нежная.
Но он не смеет коснуться ее тела, не смеет приблизить свое лицо к ее губам, он не посмел взять ее за руку, когда та была совсем близко и перебирала бахрому на подушке. Он робеет перед этой женщиной в соку, ибо, когда он не чувствует своего превосходства, он делается неловок. Ее, тридцатилетнюю женщину, не обольстить так легко, как мидинетку. А ведь она была любовницей Сардера, и при этой мысли ненависть, на мгновение заглушенная желанием, вновь закипает, и он все еще чувствует в теле боль от недавней потасовки. Когда Сардер покинул «Отель-дю-Сюд», Филипп устремился к дому Эвелины. Ему не терпелось поведать кому-нибудь свою ненависть, и в смятении чувств он ощутил желание повидать двоюродную сестру, которая была немножко старше его и которой он уже не раз поверял свои несложные тайны.
Но особенно тянуло его к Эвелине воспоминание о связи ее с Жаком. Ему хотелось отплатить за то, что он оказался не на высоте, когда ему публично было нанесено оскорбление, а двоюродная сестра могла быть полезным союзником.
Пламя освещает платье, сквозь него просвечивают массивные ноги; когда Эвелина нагибается к камину, под темными завитками. мелькает белая шея. Пламя растет и мягким золотым отсветом золотит спину Эвелины. На стену ложится огромная тень, так как лампочка, поставленная на столик, дает слабый свет, и пламя камина отбрасывает на стену между видом Венеции и тарелкой темный силуэт молодой женщины. Дрова горят, издают сухой треск. Пламя лижет чугунную доску с гербом, которая попала сюда из разоренного имения, и тяга уносит желтые светлые языки, потерявшие свою первоначальную синеву.
Эвелина разгибается, поясница слегка ноет, и она потягивается, чтобы размять онемевшие ноги и отделаться от шума в ушах.
Она присаживается на краешек дивана. Глаза еще ослеплены ярким пламенем, нагревшееся платье обжигает колени. Филиппу опять виден разрез между грудями, прижатыми друг к другу.
— Так ты, говоришь, Филипп, что повздорил с Сардером?
Она натягивает черное платье на икры и закидывает руки за голову, чтобы не прислоняться к стене. Она смотрит на Филиппа. Теперь у него не тот изголодавшийся взгляд, что за минуту перед тем, он не старается коснуться сестры, приблизить голову ей к лицу, будто принюхивающаяся собака. Она даже вынуждена была от него отодвинуться, слегка смущенная ярким проявлением в нем чувственности. «Все же в нем еще много от школьника», и теперь, когда ей удалось остановить первый порыв, она усмехается, думая о его ребяческой истоме. Коренастый, с короткой шеей, с прыщами вокруг подстриженных усиков, полнокровный, он не может изгладить из ее памяти объятий Сардера. От воспоминания о нем дрожал у нее голос, когда она только что произнесла его имя; ей хочется услышать о человеке, которого ока ненавидит. И лицо полнокровного юноши скоро исчезает из гостиной, окутанной теплой полутьмой, и остается одно воспоминание. Даже ее теперешний любовник, блестящий Пердье, не может изгладить из ее памяти племянника старого графа.