— Шофер опять налил слишком много масла.
Клер не отвечает, смотрит на свет, отбрасываемый фарами, в котором резко выступают неровности дороги и мелкие белые камешки, скатывающиеся под откос. Дорога узкая, и кажется, что живая изгородь, нависшая над откосом, растет, шагает рядом в кольце света, из которого выступают отдельные листочки. Только пастбища, загороженные буковыми слегами, погружены во тьму; скользящий свет озаряет то клочок травы, то недоумевающую морду бычка. Дорога суживается: по сторонам свежевспаханные поля; Клер видит комья земли, думает о посеянном хлебе, зерна которого защищены от зимней стужи этими комьями.
Сквозь вонь бензина и горелого масла до нее доносится влажный запах земли. Она втягивает воздух и говорит вслух:
— Здесь уже хлеб посеяли.
Филипп, удобно усевшийся на слегка наклонном сиденье шофера, не спускает глаз с дороги, и сжимает руками руль. Теперь, когда он уверен в исходе поездки, ему наплевать на размышления Клер. Стесняться нечего; неделю назад, когда он забрал ее у конечной остановки трамвая и увез в автомобиле в лес, он попытался схватить ее за грудь. Она сказала хриплым голосом: «Я согласна, но что вы дадите?» В тот момент это его взорвало, и он выпустил из рук пышную девицу; им встречались рабочие, возвращавшиеся после прогулки в лесу; тогда он не настаивал. Но так же, как и в первый вечер, запах мыла и влажного тела, пушок над полными губами, бедра, обрисованные под легким ситцевым платьем, восторжествовали над самолюбием, он был разъярен, как бык в жару.
Он попытался взять развязный тон человека, не привыкшего торговаться.
— Скажи, что ты хочешь?
— Мне хотелось бы розовую комбинацию.
— Хорошо, получишь комбинацию.
— Но это еще не все, — прибавила она все еще хриплым голосом.