«Эта дармоедка не очень-то торопится, вечно голова другим занята, думает обо всем, кроме дела».
Она снова звонит, недовольно поджимает лиловые губы. Рука все еще на звонке.
«Если так пойдет и дальше, я рассчитаю ее».
Холеная квадратная рука впилась в грушу красного дерева. Седые пряди выбились из прически и свисают на шею.
Она встает. Простой стул, отделанный под орех, покачивается.
Дверь открывается. Входит Марта, горничная.
— Наконец-то вы соблаговолили услышать.
— Но, мадам, вы сами приказали мне пересчитать белье, которое сегодня надо отдать в глаженье.
— Из этого еще не следует, что нужно слоняться из угла в угол или читать киножурнал.
Мадам Руссен с видом отчаяния разводит руками, ее величественная фигура дышит важностью и достоинством, в которых нельзя было бы и усомниться, если бы не жест рук, выражающий беспомощность перед лицом домашней неурядицы. И пока свеженькая девушка, плутовато поглядывающая из-под изящного белого чепчика, убирает масло, чашку, сахарницу, — старуха изливает злость на часы, которые тщетно пытается завести, — одной гири не хватает. Она не знает, какой выход дать своему гневу: припугнуть ли, как обычно, расчетом или молчать; она помнит, какого труда стоило подыскать Марту: больше двух недель ей самой пришлось накрывать на стол, убирать, стелить постель. Горничная покрывает стол кремовой скатертью с мережкой, потом удаляется.