На стенах рядами развешаны портреты предков. Лица выступают из костюмов различных эпох. Все они похожи друг на друга; мужчины — с могучими челюстями и крепкими шеями; и мужчины и женщины полны величия, в котором и не подумаешь усомниться.
Жак отпихивает кресло, другое, третье — и опускается на колени перед распятием. Он подымает голову. Смерть дяди не представляется ему тайной. Она присуща этому старому особняку, обстановке, которую распродадут, дому, который он покинет.
Но его не печалят мысли о том, что скоро он будет беден, как старый камердинер Гектор, ведь с ним Франсуаза. Он чувствует, как она близко, он даже радуется, объединяя в своих солнечных утренних грезах свою и ее судьбу, — судьбы бедняков, которые выдержат натиск города, расположившегося на горе за оградой сада: натиск людей, которым снятся только деньги, которые в тщетном высокомерии мечтают об эфемерной власти, глаза которых смыкаются над видением; растущих биржевых курсов, а губы шепчут магические названия американских ценностей, с тем же упоением,' с каким в детстве шептали молитвы.
Он смеется, теперь ему не нужен этот дом, где прячется все его прошлое, все его мечты. У него есть любовь и свобода. И руки для работы. Он подымает руки; лучи солнца, проникающего в зал, освещают белые, но сильные руки. Вены вздуваются, потом краснеют; и, стоя во весь рост, спиной к иконе, в полотняной пижаме на голое тело, Жак смотрит в сад и громко поет: «Свободен, свободен, свободен, свободен…»
XVI
Мяу… мяу… ночь, бульвар. Спешит прохожий; пронзительное «мяу», и кошка, изворотливая и своенравная, серой тенью выскальзывает из лап кота. Пробегают две тени, тени двух тел, которые предаются любовным утехам теплой ночью, когда птицы заснули за песней.
У оснований деревьев от фонарей лежат тусклые желтые пятна; листва, чуть-чуть тронутая бледным светом, кажется хаосом, в котором то тут, то там вспыхивает листочек и быстро меркнет, поглощенный тьмой.
Оба животные, охваченные страстью, избегают освещенных мест, прячутся в тени каштана; зеленые глаза сверкают, впиваются друг в друга; тело подобрано, шерсть поднялась, лапы пружинят от напряжения; самка готова каждую минуту ускользнуть, самец готов броситься победителем на нее, изнемогшую от страсти.
Тишина, скачок, когти вонзаются в кору ствола, в кору веток, прыжок, два прыжка на каменный балкон, и торжествующий крик, крики мучительного счастья, раздирающие крики, в которых слышится только дыхание, прерывающееся от наслаждения.
Мадам Руссен встает; ее раздражают эти стоны, эти крики. Она запахивает ночную рубашку на полном обрюзгшем теле. Впотьмах она пробирается между стульями, столиками, так как отлично знает, где что стоит, вот уже двадцать пять лет все на том же месте, с той самой ночи, когда она впервые услышала храп мосье Руссена.