"Смотрите и слушайте, пришедшие сюда для забавы и смеха. Вот пройдет перед вами вся жизнь Человека с ее темным началом и темным концом. Доселе не бывший, таинственно сохраненный в безграничности времени, не мыслимый, не чувствуемый, не знаемый никем..."
"...Ледяной ветер безграничных пространств бессильно кружится и рыскает; колебля пламя, светло и ярко горит свеча. Но убывает воск, снедаемый огнем. Но убывает воск..."
"...И вы, пришедшие сюда для забавы и смеха, вы, обреченные смерти, смотрите и слушайте: вот далеким и призрачным эхом пройдет перед вами, с ее скорбями и радостями, быстротечная жизнь Человека".
Андрей Белый называл то, чем проникнута эта пьеса, "рыдающим отчаяньем". Это-правда; рыдающее отчаянье вырывалось из груди Леонида Андреева не раз, и некоторые из нас были ему за это бесконечно благодарны.
Помню потом также поразившую меня "Повесть об Иуде". Потом меня ничто уже не поражало, но я твердо знал, "о чем" Леонид Андреев, и Леонид Андреев знал, о чем мы бы могли с ним быть. "О чем быть", - говорю я, а что это значит, - не знаю, и он не знал. Через год писал мне Андреев: "Сколько раз я к Вам собирался, как хотел Вас повидать, - и все не приходится, все не приходится... Почему мы с Вами идем против судьбы?" - Но мы не увидались.
Прошел еще год, он, как будто, нашел реальный повод для нашей встречи (это была моя пьеса "Песня Судьбы", которая ему, впрочем, очень не нравилась), но и из этого ничего не вышло. Я ему ответил, не желая обижать его, но он немножко обиделся. Это был уже 1909 год; тучи реакции сгустились. Я тогда уехал в Италию, где обожгло меня искусство, обожгло так, что я стал дичиться современной литературы и литераторов заодно. Еще много было причин, почему я почти со всеми перестал видеться и ушел в свои "одинокие восторги". Леонид Андреев тем временем тоже уже был другой, в нем накопилось много всякой обиды, слава его была громка, но критика его не щадила, а он был к ней странно внимателен.
В 1911 году опять почему-то вспомнил он меня - поводом было одно из моих стихотворений. "Нужно ли это писать Вам или нет, не знаю, - прибавляет он в письме, - может, и не нужно". Прислал "Сашку Жегулева", я ему, кажется, послал книги; тем дело и кончилось; не помню, встречались ли мы еще, до такой степени незначительны были слова, сказанные друг другу, если мы и встречались.
В конце 1916 года вернулся я в Петербург ненадолго в отпуск и нашел очень милое письмо, которым Л.Н. звал меня принять участие в газете "Русская воля", где он редактировал литературный и театральный отдел. В письме этом были слова о том, что газету "зовут банковской, германофильской, министерской - и все это ложь". Мне все уши прожужжали о том, что это - газета протопоповская, и я отказался. Л.Н. очень обиделся, прислал обиженное письмо. Отпуск мой кончился, и я уехал, не ответив. На том и кончилось наше личное знакомство - навсегда уже.
Сравнительно с тем, что знали мы с Андреевым друг о друге где-то в глубине, - все встречи и письма, а тем более разговоры о иудаизме, Протопопове, германофильстве и т.д. были - сплошным вздором, бессмысленной пошлостью. И однако, если бы сейчас оказался в живых Л.Н. и мы бы с ним встретились, мы бы также не нашли никаких общих тем для разговора, кроме коммунизма или развороченной мостовой на Моховой улице.
Мы встречались и перекликались независимо от личного знакомства - чаще в "хаосе", реже - в "одиноких восторженных состояниях". Знаю о нем хорошо одно, что главный Леонид Андреев, который жил в писателе Леониде Николаевиче, был бесконечно одинок, не признан и всегда обращен лицом в провал черного окна, которое выходит в сторону островов и Финляндии, в сырую ночь, в осенний ливень, который мы с ним любили одной любовью. В такое окно и пришла к нему последняя гостья в черной маске - смерть.