Трагедия не была бы трагедией, она была бы мистерией (в ней есть все элементы мистерии), если бы в ней не участвовало третье, столь же необходимое, как первые два, лицо; лицо это - Яго.
Яго завидует Отелло? - Да, это так. Яго ненавидит Отелло за то, что им командует менее достойный его Кассио? - Да, так. Яго подозревает, что его жена изменяла ему с Отелло? - Да. Яго мстит? - Бесспорно. Неудачник? - Да, и это.
Чем бесспорнее все это, чем это более похоже на действительность (а все это - чудовищно похоже на нее), - тем яснее, что главная причина, причина единственная, автором опять не указана. Причина кроется в том, что Яго не может действовать иначе, чем он действует, потому что не своею волей действует он. Оттого такая удивительная удача - вплоть до мелочей - следует за этим неудачником, оттого так стремительно воплощается весь его адский план, что план его - действительно адский, что не в переносном смысле руководят действиями Яго темные силы; оттого, что мир устроен так, что не могут не выступить на сцену темные силы там, где началась мистерия; оттого, что на путях, уготованных Господу, не может не начаться дьявольская работа, "страшней" которой "свершить ничего нельзя". Дьявол не может не будить хаоса.
Вот почему нет в Яго этих нарочито отвратительных черт, нет в его наружности ничего гнусного, что грубо бросилось бы в глаза; это - не простой мерзавец, это - "дорогой мерзавец". "Честный Яго" - так зовут его все, и это - правда, остающаяся правдой до конца, ибо честно стоит Яго на своем черном и дьявольском пути, честно служит он черту, честно отдает ему всю силу своего недюжинного ума и таланта. Потому хотелось бы видеть и Яго так же непохожим на всех окружающих, как непохожи Отелло и Дездемона. Только он светится изнутри иным, темным огнем, какое-то черное сияние окружает его, и кажется все время, что если неожиданно ночью осветить его фонарем, то на стене запляшет не тень поручика Яго, а какая-то другая, бесконечно уродливая и страшная тень.
Вот три действующих лица, которые ведут трагедию. Все остальные - удивительно живые, очень важные, очень интересные, одни больше, другие меньше, - стоят бесконечно далеко от этих трех. Они - пассивные жертвы происходящего, они в существе трагедии не участвуют, как не участвуют в существе жизни большинство людей; злые они или добрые, честные или плутоватые, - их не окружает никакое сияние; они - обыватели; их - много, а этих - всего три.
Если бы нам удалось должным образом поставить этот треугольник, вскрыть тот тайный смысл, которого не уберешь из трагедии Шекспира, мы, думаю, достигли бы многого, и достижения наши превзошли бы все ожидания, о которых мы только можем гадать и на которые можем надеяться.
Обнаружив тайный, скрытый в трагедии Шекспира смысл, мы достигнем того очищения, того катарсиса, который требуется от трагедии; тогда по-новому прозвучит нам заключительное слово о "грустном событии". Ужас озарится улыбкой грусти, как хотел этого Шекспир.
12 октября 1919
Впервые опубликовано: "Жизнь искусства", 1919, 19 и 21 октября. Было прочитано актерам БДТ 15 октября 1919 г.