Соколов попрощался и запылил в город, по той самой дороге. На прошлой неделе он пил самогон у лазоркинских мужиков.
После самогона крепко спал на сеновале. Пило много народу, все из одной и той же чашки, с грязным голубым ободом, которая ходила по губам.
Соколов долго бродил по земляному валу, отыскивая тропу к Суле. Наконец, нашел. Днем все изменилось. Густые цепкие заросли поредели. Местами тропа останавливалась перед новым прыжком вниз. Тогда большая равнина, зеленая с желтыми квадратами полей, открывалась, горячая, переполненная криками. Последние копны сена добирали с лугов. На двери мазанки висел замок, но между деревьев Соколов видел мостки, и на мостках худую длинную женщину в зеленой кофте. Она стирала белье. Соколов боялся, что худая женщина, вероятно мать, обернется и он увидит заплаканное лицо.
Она пришла сверху и по другой тропинке — неожиданно. Увидав Соколова, не заплакала и не убежала, только дрогнула.
Захоти она, Соколов пополз бы к ней по земле. Ему показалось, что за три дня она страшно изменилась и подурнела. Соколов еле поворачивая, как пропыленный язык, выскреб из себя:
— Я ничего не знал сам. Только вчера заметил. На станции мне сказал комиссар, что твой брат меня ищет.
— Я ничего ему не говорила. Это мать! — ответила она с изумлением, испуганно глядя на него широкими черными глазами.
— Уйдите! Мать сейчас придет!
Вдруг она зашла за деревья. Он снова заговорил быстро, быстро.
— Я не знал, что я заражен. Я думал — ты заразила меня!