Да поможет Бог тем, кто возьмёт на себя почин!
25-го мая 1875 г.
Воротясь после панихиды, стали сговариваться о планах, на остальной день. Мы должны были чай пить у Рихтера, и сестра, чувствуя усталость, решилась остаться дома до тех пор. Я же думала воспользоваться этим, чтобы отправиться на негоциацию дипломатическую к настоятелю херсонского монастыря. Мне хотелось до всенощной выпросить у него дозволение приобрести какой-нибудь обломок из развалин церкви св. Апостолов, того храма, где св. Кирилл, и Мефодий молились, куда они принесли чудесно обретённые ими мощи св. Мученика; и этот малый остаток привезти в Острожскую церковь нашу, первую, посвящённую их Святой памяти в России; мне совестно было беспокоить П...для такой поездки, но хотя он обещал игнорировать (как градоначальник) об этом похищении древностей, однако обязательно вызвался ехать туда же, тем более, что мрамор беспрестанно крадут для составления содовой воды. В сравнении с таким воровством прозаическим моё намерение было даже похвально, и для того, чтобы все городские власти были на моей стороне, он познакомил меня с отставным морским офицером, нынешним городским головою, всецело преданным восстановлению Севастополя, почему мы с ним подружились, разумеется, тотчас. Ещё раз вышли мы на берег открытого моря, ещё раз обдало меня этой святостью места, -- святостью воспоминаний о чудесах Божиих, совершившихся в прошедшие века и святостью чудес Божиих, ежедневно совершающихся в великолепии и красотах природы.
"Величайшее чудо, -- сказал Лессинг, -- есть то, что чудеса совершаются так постоянно перед нашими глазами, что мы их еле замечаем по их ежедневному повторению". Я всегда вспоминаю эти стихи, когда смотрю на восход или закат солнца, на звёздное небо, даже на гнёзда ласточек и на распускающиеся цветы полевые. Пошли мы с другой стороны к морю, нежели намедни, и мои провожатые, особенно маленький сын П..., повели по такой дороге, перерезанной рвами, канавками, бугорками и стоками воды, что решительно было не по моим силам; приходилось останавливаться беспрестанно пред препятствиями, которые легко перескакивал ловкий мальчик, как бы в Steeple chase, но которые приходилось мне обходить разными фланговыми движениями нашего более степенного отряда. Всё-таки мы дошли до фундамента, так ясно обозначающего форму этой церкви, и между разбросанными по ним мраморными обломками я выбрала одну древнюю, дорического ордена, капитель, четвероугольную с резным крестом, древнего рисунка и один базис колонны, круглый с мелкой резьбой вокруг. Самих колонн уж нет, и какие находятся обломки, принадлежат к гораздо меньшего размера, тоненьким колоннам. Как подумаешь, что когда присоединён был Крым, большая часть этих колонн и многие строения ещё стояли, и что Потёмкин велел употребить их на фундаменты для казарм, -- становится досадно на такой вандализм всемогущества этого человека, и невольно приходится извинить французов, докончивших вандализм Потёмкина для своих батарей, хотя говорят, они нашли эти обломки неудобными в употреблении и немного взяли; -- зато теперь на содовую воду берут их опять же свои. Но и эти малые остатки так поэтичны, так много придают живости историческим легендам и рассказам, что они всё-таки украшают местность и без того прекрасную, и кладут на неё свой особый отпечаток. Идти назад ко всенощной этой же невозможной дорогой мне казалось очень неприятно, и я уверяла, что есть гораздо лучшая, через которую шли намедни.
П...пошёл её отыскивать и в нескольких шагах от нас вскричал: "Еврика! Вот она". Это восклицание, это слово, сказанное тут, на берегу Чёрного моря, перенесло меня к 1870 году и князю Горчакову (канцлеру). Когда он воротился с венских конференций, в которых враги открытые и друзья-предатели так беспощадно оскорбляли Россию, он, в самый день приезда своего, окончив необходимые дела, зашёл поздно вечером к отцу моему. Я уже в своей комнате собиралась ложиться, как горничная передала мне, что батюшка просит к себе: там князь Горчаков. Я поспешила к ним и застала обоих в сильном волнении. Князь говорил с жаром и красноречием искреннего русского чувства, возмущаясь предложениями Австрии, рассказывая подробности многих заседаний конференции, которых мы не знали. Наконец, заговорил он о самой оскорбительной статье: об запрещениях и стеснениях на Чёрном море, и на самых русских берегах его. Каждое слово Горчакова, звук голоса, выражение лица, всё отзывалось пыткой, через которую он прошёл, когда уполномоченные держав, в заседании за заседанием издевались над Россией, и со злорадством старались сравнять её и унизить до положения своего клиента -- Турции. И жаль его было, и любо было слушать его! Эта свежесть впечатлений, это благороднее негодование и эти светлые проблески в будущем новой зари, нового строя по-литики русской, несмотря на всех и на вся, было утешительно -- не похоже на покорное уныние или эгоистическое спокойствие стольких высокопоставленных, не высоко стоящих морально людей петербургских. Таков был для меня эпилог кровавой драмы; это был надгробный плач над падшим Севастополем русской души, боровшейся в плену дипломатической Европы во всё время войны, ведённой другим Горчаковым против военных сил её.
Остальное известно. Горчаков был назначен министром иностранных дел.
Между тем, я добыла себе камень с IV бастиона и, когда мы воротились все из Москвы, я дала отпилить кусок от него, приделать деревянный крест к нему и надпись медными буквами: "Тасе et memento" [14] вместо "Serre papier", на его [Горчакова] письменный стол. Он принял дружески полушутливый-полупечальный подарок, сказав, что эти слова будут лозунгом его, что он для себя желает одной славы, одного утешения, именно, чтобы в гроб его могли положить хоть щепотку пепла от сожженного парижского трактата.
И вот, в 1870 году, когда в удобную для нас минуту министр иностранных дел Русского Царя объявил Европе, что Россия не хочет долее покоряться обидной статье трактата и возвращает сама себе свободу моря и берегов своих, -- какие не случись последствия, я в радости своей вспомнила слова Горчакова о щепотке пепла, и послала ему пепельницу с надписью "Еврика!". Восклицание П... так живо напомнило мне то время. Идучи по найденной опять удобной дороге, я стала рассказывать всё это моим спутникам, и тут, с освобождённым нашим морем перед глазами, радостно было мне видеть, как оценивают заслуги Горчакова, как относятся к нему русские люди, с любовью, уважением и надеждой.
В таком разговоре дошли мы до маленькой церкви св. Мучеников Херсонесских. Мы выстояли всенощную в глубокой тишине пустынного прибрежья, и я ещё осталась потом помолиться одна и приложиться к иконе. Когда я вышла на паперть, архимандрит и П... остановили меня, указывая на зеркальное море и на алый небосклон, с тонким, тонким кольцом нового месяца, окружающего тёмный круг его, который был весь виден в этом чудно прозрачном воздухе, каким-то чёрным креповым шаром. Несказанно тихо, ясно и мирно было кругом. Мы молчали, глядя на месяц, плавающий в безоблачном небе, с правой стороны. А в сердце слышались слова апостола: "Место сие свято есть".
5-го мая 1876 года.