Там стояли, в тени у забора, две оседланных верховых лошади, одна -- с бархатным дамским седлом.
Горечь, смешанная с злорадством, от того, что он мог "накрыть" их, схватила его за сердце и он сразу побледнел.
И чуть слышными шагами он прошел в гостиную, где сгустились сумерки от синих опущенных стор.
Но в глубине -- в открытой узкой дверце, выходящей в светлые сени -- ярко выделялись две фигуры.
Марья Вадимовна, в амазонке, стояла в полуоборота, спиной, и ее рука, без перчатки, в эту минуту трепала по щеке Али, опустившего свои пышные ресницы. Весь его тонкий профиль с короткими кудрями на висках и шапкой, надетой набекрень, вырисовывался, как в камере-обскуре.
Лихутин чуть не крикнул: "Браво!" -- и тут же опустился на кресло, которое издало скрипящий звук.
Дверца захлопнулась. Фигура Али исчезла за нею. Марья Вадимовна обернулась быстро на каблуке и придерживая юбку рукой -- не той, которой потрепала татарина по щеке -- подбежала к нему.
-- Вы?.. Владимир Павлович?.. Неужели пешком? И как подкрались?
Она наклонилась над ним, положив свободную руку на спинку кресла. Ее дыхание коснулось его лица. Ему представилось тотчас же, как эти розовые, нежные губы целовали татарина и будут целовать сегодня, завтра, все время.
В горле у него пересохло и он тихо спросил: