Они переглянулись. Только что перед тем они "кумили" про барыню, живущую на даче американца и про "счастливчика" Али, с которым она начала кататься и по утрам, и по ночам.
Лихутин почувствовал, что попал в воздух местных пересуд, все на ту же любимую и частую тему, как приезжие барыни развлекаются здесь с своими провожатыми.
-- Неопасен, -- сказала учительница, -- такой мальчуган. А то ведь другой и нож в ход пустит. Помните, -- обратилась она к доктору, -- в Ялте какой-то татарин, кажется фруктами торговал на набережной, так тот зарезал барыню из ревности?.. Она больно уже часто меняла своих возлюбленных.
-- Кажется, она же у него и пятьсот рублей выманила, -- вспомнил художник.
-- И это нынче бывает, -- добавил доктор.
-- Бывает! -- повторил за ним Лихутин, и его стало неудержимо тянуть к какой-нибудь беспощадной и ядовитой выходке против вечно воскресающих "жоржзандисток", соблюдавших свое супружеское целомудрие для того только, чтобы на вдовьей свободе пуститься "вовсю".
-- А вы что же плошаете? -- шепнул ему художник.
От этого вопроса точно что дернуло его внутри. Ему стало противно за себя. Он испугался возможности взрыва своей ярости среди этой компании, испугался пошлости, недостойной его. Довольно и тех слов, которые художник шепнул ему сейчас.
Он встал, сделал торопливо общий поклон и, не расслышав, что ему вслед сказал доктор, пошел длинным двором и через несколько минут очутился на той самой лужайке, под кедром, где недавно упивался чудным утром, перед тем как развернуть желтый томик так им и недочитанного романа.
Беспомощно опустился он на траву и прислонил спину, совсем разбитую, о ствол кедра. Им еще владело чувство гадливости к самому себе, к своей "душонке". Ведь он мог, там, в той компании, разразиться против женщины, ничем перед ним не виноватой, или поддакивать судаченью скучающих туземцев, обрадованных тем, что у них, на глазах, опять "кутилка-барыня" обзавелась татарином, да еще подростком.