Он ударил лошадку вожжей и приподнял другой рукой шляпу.
Волосы совсем поредели у него на взлызах высокого лба, морщинистого и также сильно загорелого.
-- До свидания! Всего хорошего! -- крикнул он, обернувшись.
Лихутин не сразу двинулся дальше, а с минуту смотрел вслед облаку пыли.
Чахоточный блондин -- если поставить их рядом -- полон жизненных позывов. Может быть, ему не дотянуть до зимы; а он кутит, разъезжает в пыль и жар, борется с филлоксерой, ждет интересных дам из России, дарит молодым татаркам куски мыла.
Этот, когда придет его смертный час, не станет спрашивать себя: жил ли он?
Да он и умрет-то неожиданно, не веря в свою болезнь, как все почти опасные грудные. До последней минуты сохранит он свою жажду жизни.
Лихутина опять схватило то самое чувство, с каким он оторвался от чтения романа в желтой обложке -- чувство испуга и обиды за себя и таких, как он интеллигентных мужчин и женщин.
Мысленно выговорил он это слово "интеллигентных" почти с гадливостью.
"Какое безобразное слово, как оно пропахло чем-то затхлым и мертвенным! Когда только перестанут его употреблять!"