А теперь ей вдругъ дороги стали и Труба, и Грачевка, и всѣ переулки. Тутъ вѣдь, въ одномъ изъ этихъ переулковъ-тупиковъ (тотъ поприличнѣе) должны сохраниться и остатки семьи, гдѣ она воспиталась. Домикъ, навѣрно, стоитъ еще. Куда она ни взглянетъ, все еще держатся эти деревянные домики, розовые, бурые, зеленые.
Ускореннымъ шагомъ спустилась она внизъ.
XIII.
Должно быть какой-нибудь храмовой праздникъ случился: что-то ужъ много пьяненькихъ начало попадаться, когда она вошла на Грачевку. Одинъ даже попугалъ ее: она отъ такихъ отвыкла въ Петербургѣ, хоть и попадала въ самыя пьяныя мѣста, около Сѣнной. На немъ, кромѣ халата въ лохмотьяхъ, кажется, ничего и не было. Посоловѣлое, съ подтеками лицо, голова вся въ вихрахъ, голая, мохнатая грудь... Съ одной стороны троттуара на другую его такъ и качаетъ... Онъ ничего уже и не видитъ передъ собою...
-- Нагрузился, бѣдненькій!-- вырвалось у Марьи Трофимовны, когда они поровнялись.
Юморъ бралъ верхъ надъ испугомъ. Она подалась -- уступила ему дорогу. Растерзанный халатникъ поднялъ правую руку надъ ея головой и крикнулъ:
-- Тревога всѣмъ частямъ!.. Наяривай!..
-- Что орешь?.. Ошалѣлъ?..-- дала на него окрикъ баба-лавочница. Она стояла на порогѣ закусочной и ѣла сѣмечки.
Водкой, помоями, лукомъ и постнымъ масломъ несло изъ каждой подворотни и изъ захватанныхъ дверей полпивныхъ и кабаковъ. Изъ второго этажа краснаго, неотштукатуреннаго дома доносилось гудѣнье машины.
Но все-таки и Грачевка стала наряднѣе и почище прежняго. Марья Трофимовна бодрѣе смотрѣла вправо и влѣво. Все каменные дома, есть даже и въ четыре этажа, а прежде и двухъ-этажный-то каменный былъ на рѣдкость. Яркія вывѣски меблированныхъ комнатъ, парикмахерскихъ. Особенно даже много развелось куафферовъ, съ перечисленіемъ на вывѣскахъ, какіе у нихъ имѣются "бандо" и "шиньоны"... Отчего бы ихъ здѣсь такъ расплодилось?