Но когда Иван Алексеевич взялся за ручку двери, у ней екнуло на сердце.
— Раз, — дурачился он, — два, три… Пожалуйте…
— А посторонние бывают? — робко спросила она.
— Бывают-с и посторонние… Пожалуйте… Сожигать корабли, так сожигать!
Он отворил дверь. Они вошли в наружные сенцы, где горел один фонарь. Нанесено было снегу на ногах. Пахнет керосином. Похоже на вход в номера. Еще дверь… И ее отворил Пирожков. Назад уже нельзя!..
XV
Иван Алексеевич ввел ее во внутренние сени, на три ступеньки. Их встретил швейцар в потертой ливрее с перевязью, видом мужичок, с русой шершавой бородой. Другой привратник тут же возился около него в засаленном полушубке и валенках.
Пол был затоптан. Перила и стеклянная дверь выкрашены в темно-коричневую краску. Стены закоптели. Охватывал запах лакейского житья, смазных сапог, тулупа и табаку. Тасе сделалось вдруг брезгливо. Она почуяла в себе барышню, дочь генерала Долгушина, внучку Катерины Петровны Засекиной.
"Ведь это Бог знает что", — мимоходно подумала она и в нерешительности остановилась на площадке.
Швейцар отворил дверь. Пирожков обернулся и смотрел на нее поверх запотевших очков.