— А как же, матушка? — степенно и кротко спросила Авдотья Ивановна.
— Не велика фря! Мамзель!
— Генеральского роду. Сразу видно.
— В надзирателях, слышь, отец-то, в акцизных.
— Что ж, матушка, — возразила Авдотья Ивановна, — это несчастье, Господь попустил. А сейчас видно: барышня… обращение одно. И добрейшей души. Гордости никакой.
— Еще бы! Из милости!.. Чего тут гордиться?
Любаша и рвала и метала. Она не хотела даже и продолжать разговора о «мамзели», который сама же начала. Все это оттого, что накануне Рубцов сидел у них и говорил о Тасе Долгушиной с сочувствием. Любаша несколько раз перебивала его возгласом:
— Губы!
— Что такое губы? — дал он ей окрик уже не в первый раз.
— Губы у вашей милости особенные, когда вы об этом генеральском потрохе изволите расписывать.