(Из воспоминаний об А.Г. Рубинштейне)
I
В громадном hall казино во время сезона в Остенде перед обедом бывают короткие концерты, исключительно на органе, размерами с самые большие церковные органы. Я не пропускал ни одного. И публика тут другая, менее банальная, и всегда ее гораздо меньше. И слушает она лучше, не болтает, не шумит.
В программе вижу раз: "Melodie en fa" Антона Рубинштейна. Я сообразил, что это, должно быть, одна из его любимых "мелодий", какие он играл так часто и у друзей, запросто, и на блистательных концертах, когда публика неистово кричала: "Bis", и нельзя было отделаться от проявлений ее энтузиазма. Так оно и оказалось.
Орган придает всему величавую мощь и торжественность. Рубинштейновская мелодия лилась могучим потоком по громадному вокзалу. Но она меня так не трогала, как когда-то... не только в исполнении самого гениального пианиста, но и в хорошей игре тех, кто его слыхал. И вместе с тем этот романс без слов сейчас же вызывал образ нашего поистине незабвенного виртуоза с великой исполнительской душой, особенно из последних годов его жизни.
Антон Григорьевич стал плохо видеть. И вот на бешеные клики показывается на эстраде, пробираясь сквозь стену публики, всего больше женщин, дорогая всем фигура "maestro", с седеющей курчавой шевелюрой его бетховенской головы. Он нетвердо, немного волоча ноги, идет к стулу, утомленный, с влажным лбом, раскрасневшимися щеками и растрепанными волосами, в небрежно повязанном белом галстуке и далеко не модном фраке.
Все мгновенно смолкает.
Сильные, более широкие, чем длинные ладони опускаются на клавиши. И польются первые звуки одной из его любимых мелодий с тем, только ему одному доступным, проникновением в душу слушателей. Некоторые из самых восторженных поклонников А.Г. называли его руки "лапами". Он сам говорил про себя, что у него слишком толсты и недостаточно длинны пальцы. Он всегда добродушно признавался, что ему сплошь и рядом случается "смазать" тот или иной пассаж, что у него всегда окажутся мелкие погрешности, особенно когда его подхватывала волна вдохновения и он кидал свои "лапы" с некоторой высоты на клавиатуру, не заботясь о том, как это выйдет.
Какой-то досужий немец вычислял (или предлагал вычислить) то количество нервной и механической силы, какую Рубинштейн мог в течение часа испускать из себя за инструментом. Получилось бы что-то колоссальное, такое, чем можно было бы убить вола. И эта колоссальная нервно-мышечная сила превращалась в нечто дивно мягкое и пленительное, в звуки, которые действительно "тают", по выражению того поэта, который вдохновил его как композитора, как создателя на нашей оперной сцене "Демона".
Мелодия - все равно что благоухание. Мгновенно она будит в вас рой образов. Голова, помимо вашей воли, предается тому, что на ученом языке называется "ассоциацией идей". Любимая мелодия Рубинштейна в несколько минут заставила ваше психическое "я" пережить почти все то, чем оно связано с ним в ваших личных воспоминаниях, - на протяжении не одного года или десятилетия, а полвека, если не больше. Всякое слово - символ. Самый звук "Рубинштейн" - уже целый момент в ваших самых ранних воспоминаниях. Это отзывает вас к детству, а на более точный язык - к 40-м годам уже прошлого, XIX века. Стало быть, больше полвека.