-- Так на это есть простое средство. Отрезали ему по аппарату: вы такой-сякой! Небось, кто с кем не желает хороводиться -- сумеет сдачи дать... Ну-с, коли так, желаю всякого успеха на новый год. Чаю я дожидаться не буду. Пускай ваш дурачок сам его выпьет. Я теперь знаю, Проскурина, какие у вас ко мне чувства. А я за вас всегда горой, когда про вас судачат. Теперь не буду такой дурой!
Юзистка запахнулась в свою ротонду и шумно вышла, дернула обмерзлую дверь и хлопнула ею. Звонок задребезжал.
Не сразу перешла Проскурина от аппарата к столу, за которым работала. Она посидела с опущенными руками. На лице ее -- оно быстро бледнело -- застыло выражение почти физической боли.
Но она не расплакалась. Ее стало душить. Эта "ужасная" юзистка сумела, в каких-нибудь четверть часа, перевернуть в ней все внутри... Да, она прошла по боковой аллее бульвара, и Проскурина узнала ее сзади, когда гуляла с тем драгуном. Но ведь это вовсе не было свиданье, а случайная встреча. Она надеялась на то, что юзистка не заметила их. И теперь этот разговор с телеграфистом на аппарате! Хуже ничего нельзя было и придумать. Вся центральная станция будет теперь "судачить".
Она мысленно повторила и пошлое выражение Копчиковой: "хороводиться" -- это еще лучше! Сметь так выражаться о ней, подозревать ее в любовном "интересе" с таким ничтожеством, как этот Карпинский, от которого она не знает, как отделаться?!
-- Они ушли? -- спросил Степанов, стоявший у балюстрады со стаканом чаю.
-- Они ушли! -- передразнила его Проскурина. -- "Они" -- так по-лакейски выражаться, да еще про личность вроде Копчиковой!..
-- Вам не угодно? -- кротко вымолвил телеграфист.
-- Нет, не угодно! Извольте садиться. Мы до полуночи не кончим.
И опять в комнате началось щелканье счетов и стук ручки аппарата. Лицо молодой девушки приняло суровое выражение. Степанов чувствовал, как она гневно настроена. Он сдерживал дыхание и желал провалиться сквозь землю.