Утром мне приносят в комнату письмо с городской почты.
Первая записка от Булатова! Почерк связный, крупный, с росчерками, -- похож на того, кто писал.
"Вы были у maman и хотели приехать посидеть запросто. Буду ли я знать когда? Разные Дон-Базили уже пустили милые слухи на мой счет. Это -- не упрек. Но почему же мне и не сообщить вам этого? Я не раскаиваюсь ни в чем и крепко жму вашу руку".
Вот -- записка. Она порадовала меня, хотя... (это противное "хотя" всегда у меня замешается: вот что значит жить слишком много с самой собой постоянно рассуждать). Что же хотя? А то, что он волнуется толками московских Базилей. Это ясно, как божий день.
Э! беда небольшая. Даже вовсе нет никакой беды. Он не был бы живым человеком, если б не волновался. В двадцать три года и в такой сфере, где он родился и вырос, мудрецами в одно мгновение не делаются.
Записка Булатова вызвала очень важный вопрос "внутренней политики". Maman уже более двух лет терпит свободу моей корреспонденции, но ей случалось кое-когда распечатывать письма, приходящие на мое имя; у нас были по этому поводу дипломатические переговоры, и в сущности я ничем не ограждена от внезапного контроля. До сих пор те письма, которые maman распечатывала, были от приятельниц. Теперь -- другое дело. Я никак не хочу, чтобы записка Булатова, как бы она ни была невинна, попала в ее руки и вызвала одну из прелестных сцен... Я не хочу, чтобы мои отношения к этому человеку были опошляемы всеми этими дрязгами.
Объявлять maman, что я получила записку от Булатова, нет никакой надобности; да у меня нет на это и права: пишет он, а не я. Сказать ей, что я вступаю с ним в переписку -- тоже лишнее, потому что я переписываться не буду без самой крайней необходимости. Но не желаю я также и играть "в прятки" и дрожать из-за всякого клочка бумаги. Надо подготовить maman к второму ultimatum и выгородить себе фактически полнейшую возможность видеться с матерью Булатова когда мне угодно, не нарушая ничем приличий, т. е. обезоруживая родительницу на капитальном пункте.
Не скрываю, мне приятно было получить эти несколько строк, написанных рукою Булатова; но (опять но, такое же, как и хотя). Но... нет ли в этой записке селадонской привычки переписываться тайком с девицами? Боюсь, что есть... Рассказ Машеньки Анучиной до сих пор еще свеж в моей памяти.
И опять повторяю: что за беда?.. Это одна из дурных привычек; надо его отучить от нее. Будем видеться часто, изгоним из наших сношений всякую рисовку и весь букет сантиментальнаго вздору. Обойдемся и без записок.
Но ведь он просит уведомить: когда я буду у его матери... вот над чем задумалась... Когда соберусь -- напишу Булатовой, а он спросит, коли захочет.