Я промолчала. Булатов запахнулся в свою шубу и надвинул на глаза меховую шапку.
-- Когда же вы к нам? -- спросил он и просительно взглянул на меня.
-- Как-нибудь на днях.
Я чувствовала, что мой ответ очень сух, но придать ему другую интонацию я не могла.
Он подсадил меня в возок. Садясь, я оглянулась еще раз, -- не увижу ли моей старушки на крыльце; но старушки не было.
XXIII
Мне тяжело. Я не имею, конечно, ни малейшего права подозревать Булатова в чем-нибудь неблаговидном по одному сегодняшнему заседанию; но не могу же я отрешиться от совершенно ясных, реальных впечатлений... И эти впечатления очень, очень неутешительны. Я ожидала услышать убежденное слово... Манерность, некоторую фразу, рисовку -- все это я бы простила, все это я знала наперед. Но тут было совсем не то. Грунт был фальшивый. Таланту много, слишком даже много для такого молодого человека, но на что он его употребил?
Рассказ старушки слышится мне до последнего слова. Такое свидетельство говорит больше, чем всякие похвалы светских людей. Значит, он способен на истинно-благородный порыв. Там он защищал бедняка при полном убеждении в его невинности.
И это даже готова я заподозрить в настоящую минуту. Кто мне поручится, что он не взялся за защиту какого-нибудь артельщика из-за того только, чтоб выставить себя благодетелем униженных и оскорбленных? Оно так красиво и... выгодно. Уж, конечно, один такой процесс увеличил ему практики на несколько тысяч рублей.
Неужели тут одни только деньги, деньги и деньги?! И это называют честным делом, и составляют себе громкую репутацию, и считают себя представителями общественной совести!..