-- Ах, Лиза, с вами, с девушками, невозможно говорить об таких вещах!
-- И гораздо будет лучше, сестра, -- сказала я ей с ударением, -- не затрагивать amourettes.
-- Как знаешь, разумеется лучше... Я вижу, что ты опять начинаешь нервничать.
Вот из-за какой любви волновался Булатов! Да, я готова забыть мое огорчение, только бы он не смешивал меня с девицами, из которых выходят Александры Павловны.
Буду ждать.
XLV
Вот уж несколько дней, как я не видала Булатова. К нам он не заезжал, да его бы, кажется, и не приняли; к сестре Саше он тоже не показывается. Она что-то разнемоглась. Может быть притворяется; вчера она была такая кислая и томная, что я насилу высидела у ней полчаса. Супруг сидит около нее и даже нежничает. Мне было очень противно смотреть на эту сцену.
Дома у нас донельзя тоскливо. Я провожу почти целый день у себя. Являюсь только на завтрак, обед и вечерний чай. Эти трапезы происходят больше в молчании. Maman рада была бы услаждать себя беседой с Пьером, но Пьер во время завтрака читает всегда газету, а вечером за чаем какой-нибудь английский роман. Раза два maman желала, чтоб я ему аккомпанировала. Не знаю, почему дрожащие, унылые звуки виолончели производили во мне весьма неприятное нервное раздражение. Сестра Саша, может быть, и права, находя, что я нервничаю.
Поехала я к Машеньке Анучиной справиться о Булатове. Нашла ее если не вполне утешенной в любовном горе, то по крайней мере вовсе не такой, как в тот вечер, когда она проливала горькие слезы. Теперь Машенька еще сильнее вдалась в свою консерваторию и, как только я с ней поздоровалась, сейчас же начала меня душить своими партиментами.
Она рассказала мне, что и к ним Булатов давно не ездит, что его часто видят в маскарадах и в балете. Он начал, говорят, подносить букеты какой-то девице Матросовой третьей... от воды. Машенька верит этому слуху, хотя и не видала сама, -- подносил ли он букеты. Она говорила о Булатове гораздо спокойнее, с оттенком пренебрежения, и заключила свои рассуждения таким восклицанием: