— Вы меня понимаете, господа, — продолжал граф. — Я не желал ставить вопрос на личную почву, а заявляю только некоторое право на сословное чувство… И оно во мне нисколько не встревожено… Поднимать наше сословие?.. Но ему ничего не грозит извне… Вся его сила и слабость — внутри, в нем самом.
— Еще бы!
Этот возглас вырвался у Ахлёстина. Он с самых первых слов графа пришел в приятное возбуждение и одобрительно кивал головой.
— Однако, — возразил Столицын и сейчас же придал своему рту особое выражение, — граф, согласитесь, что без известных учреждений нельзя оградить прерогативы руководящего класса.
— Что-нибудь да надо сделать! — крикнул князь Мухояров все еще с своего места от входной двери в кабинет.
— Милый друг, — ответил ему граф тоном старшего родственника, — скажи мне откровенно, разве ты когда-нибудь думал серьезно о своих сословных правах? Пользовался ты своим именем и происхождением, чтобы там, на месте, в уезде, играть общественную роль?.. Конечно, нет.
— У меня были другие занятия, — возразил князь, — крупные интересы…
— Вот видишь! Все дело, значит, в нас самих!.. Вы изволите говорить, — обратился граф движением головы в сторону Столицына, — прерогативы… Их было очень достаточно, больше столетия… И даже такое страшное право, как крепостное…
— Позвольте, граф, — возвысил голос Вершинин, — крепостное право тут ни при чем… Мы это знаем… Почему же не пристегнуть кстати и указа о вольности дворянства?
В этом возражении заслышался оттенок, который поняли все. Так Вершинин не стал бы спорить с графом, если бы тот не находился уже "на покое".