— И выдержал! Пиджак и штиблеты с себя поснимал, даже волосы ремешком пристегнул… Вставал с петухами, ел с рабочими из одной чашки, — еще пост Петровский пришелся, — хлеб, лук, каша с конопляным маслом, тюря… Отлично!.. И поверите, когда к концу первой недели перестало в пояснице ныть и руки я достаточно намозолил, — такое, я вам скажу, душевное настроение… Никогда в жизни ничего подобного не испытывал! Ей-богу!.. Это что-то совсем особенное… Одна забота, одна мысль — вот этот пласт земли уничтожить, а потом третий… И верх благополучия — все выкопать, плотину утрамбовать в наилучшем виде и воды напустить!..
— Так уж это помещичье чувство! — перебил губернатор.
— Ни Боже мой!.. Я все забывал: кто я, где живу… что барин я, гвардии штаб-ротмистр, племянник помещицы… Мало того, всякие дела там, в Европе!.. В то время Испания в ходу была… Королева Изабелла, генерал Прим, кортесы, потом претенденты на престол… Все это вдруг показалось мне такою пустяковинкой! Работа!.. Одна работа!.. Вот какая притча!
— И вы уверены, что и землекопы так же чувствовали? — не сдавался губернатор.
— Непременно! Нельзя иначе чувствовать, когда работа держит вас в своих клещах!.. Лучшего душевного настроения нет и быть не может!
— Однако вы в нем не остались?
— Это уже другой вопрос, ваше превосходительство! Всякому свое… Что вы, Александр Ильич, на это скажете?
— А скажу то, что надо через это пройти, но не затем, чтобы забывать обо всем другом…
"О чем?" — стремительно спросила про себя Антонина Сергеевна и сдержала желание посмотреть на мужа.
Ахлёстин начал уже прощаться, торопливо, точно он опоздал куда. Его удерживали. Он объявил, что должен в Москву, с вечерним поездом, и, уходя, в дверях сделал дурачливую мину и сказал: