— В том-то и дело, Александр Ильич, — перешла она на "вы", — что я боюсь потерять к вам уважение. Боюсь! Оно висит на волоске.
— Нина, это слишком! Ты будешь раскаиваться в твоих словах.
Он встал и выпрямился во весь рост. Щеки побледнели, и лоб разделила пополам складка, обыкновенно незаметная.
— На волоске!.. — повторила Антонина Сергеевна и тоже поднялась. — Я давно хотела сказать тебе, как ты предаешь все твое прошедшее, сжигаешь твои корабли!..
— Пожалуйста, без шаблонных фраз!
— Оставьте меня говорить так, как я хочу! — крикнула она и заходила между перегородкой и письменным столиком. — Я сама каюсь во всем том, что уступила вам. Вы умели опутывать вашею диалектикой, вы отняли у меня детей, отдали их Бог знает куда, сделали меня сообщницей или, по крайней мере, потакательницей в устройстве своей карьеры. Да, прежний Гаярин умер. Его нет, я вижу. Через три недели вы попадете в предводители. Это вам нужно для дальнейших комбинаций.
У ней вырвался истерический смех. Он все бледнел, и стальной взгляд красивых глаз темнел заметно.
— Я не могу вести разговор в таком тоне; и я не узнаю тебя, Нина, — глухо сказал он.
— Не смейте говорить мне "ты"! Я не жена вам, не подруга! Вы должны были сейчас же сознать всю правду моих слов и сказать мне, если в вас теплится хоть капля прежних убеждений: "Да, Нина, я падаю, поддержи меня!" А что я вижу? Вы и теперь хотите обращаться со мной точно с сумасшедшей. Господи!
Она опустилась на диванчик и закрыла руками лицо. Но плакать она не могла: ее душило. Когда она готовилась к этому объяснению, в ней была надежда на то, что она ошибается, что ее Александр вовсе не ренегат, что он только на опасном пути и недостаточно следит за собою.