На губах уже было восклицание: "Но чем же я виновата?"
И его она не произносила, сидела, как виноватая, с зардевшимся лицом, в приниженной позе… Значит, что-то в ней самой было уже надломлено… Она не нашла в себе смелости выступить явно против своего мужа и настоять на том, чтобы этот честный неудачник ни под каким видом не отдалялся от нее.
— Простите, — говорил Ихменьев все тем же прерывистым голосом. — Не обвиняйте меня! Не называйте это болезненною щепетильностью… Такое время, Антонина Сергеевна; зачем же и вас подводить?.. Вы завтра будете женой официального лица… Но каждый из нас имеет право и даже обязан уклоняться от даровых оскорблений.
И на это она не нашла что сказать. Все, что приходило ей в голову, не разрешило бы ничего и ничему не помогло бы.
— Уж до чего дошло, что на днях один слёток… с парижских бульваров… Самое последнее слово охранительной молодежи… Сынок здешней одной богачки… Ростовщица она заведомая… мадам Лушкина…
"Наша знакомая", — должна бы была сказать Антонина Сергеевна и опять промолчала.
— Так вот этот самый экземпляр губернатору в клубе стал выговаривать: "как, мол, вы, mon général,[12] допускаете, чтобы этот народ — то есть мы, грешные, — бывал там же, куда и мы ездим?.." Видите, куда пошло? Точно тараканов, извините, хотят истребить, загнать в холодную избу…
Он закашлялся и отер лоб платком…
— Стало быть, Лев Андреич, — чуть слышно сказала она, — вы пришли прощаться со мной?
— Так лучше будет, Антонина Сергеевна.