— Type d'une proxénète classique![15] — определял ее еще недавно Александр Ильич.
Гостья с сыном расположили свои мясистые туловища и начали отдуваться.
— Quelle tête![16] — полугромко выговорил Нике и кивнул матери головой по направлению к двери, куда скрылся Ихменьев.
— Какой-нибудь… просящий, — отозвалась Лушкина и, приблизив свою громадную грудь к хозяйке, добавила: — Вы ведь ангельской доброты… вас всякие народы должны осаждать… и вы никому не можете отказать…
Это было сказано тоном, каким люди трезвые и воздержанные говорят про сластолюбцев.
Но ни мать, ни сын не полюбопытствовали узнать фамилию ушедшего гостя. Лушкина нигде не встречала Ихменьева, а Нике мало знал город.
Антонина Сергеевна уже и этому была рада, но ей приходилось играть роль любезной хозяйки. Она не могла ни миной, ни словом выразить, как визит этой женщины противен ей. У ней уже складывалась, помимо ее воли, особого рода улыбка для приема гостей, и эту улыбку она раз подметила в зеркале, стала попрекать себя за такое игранье комедии и кончила тем, что перестала следить за собой.
Лучше уж носить маску, чем выставлять напоказ свою душу перед такими созданиями, как влиятельная знакомая Александра Ильича.
— От таких господ нынче никуда не спасешься, — заговорил Нике и повел красными губами чувственного рта.- Je présume, madame, que ce n'est pas un anarchiste…[17] Здесь ведь и такие обретаются… Я на днях позволил себе прочесть почтительную мораль нашему старичку простяку за то, что он этих господ слишком распустил. Удовольствие сидеть с таким индивидом в столовой клуба и видеть, как он, pardon, чавкает и в антрактах бросает на вас "des regards scrutateurs corrosifs".[18]
Очень довольный обоими французскими прилагательными, Нике хлопнул себя по ляжке и улыбнулся матери.