— Он, он и есть, — выговорил Ванька, прищурившись вдаль. — Немного и постарел-то…
— Так как же, дяденька, — расспрашивал Гришка, — враки это все или такое с ним истинно попритчилось?
Ефим тихо улыбался, повернув голову в их сторону, но сам в разговор не вступал. И он слыхал кое-что в таком роде про Гаярина, но не любил зря болтать.
— Это точно, — выговорил Ванька и забавно тряхнул головой.
В нем виден был большой добряк, и он только смотрел «михрюткой», а в его подслеповатых глазах проглядывала смекалка и даже юмор.
— Надо так сказать, это верно, — продолжал он уже гораздо посвободнее. — Вотчина-то дальняя, его, значит, собственная, поблизости от нашей… Красный Плес прозывается… Приехал он в те поры млад-младешенек… баяли, заместо наказания его туда отправили из Питера. И спервоначалу чудил, паря…
— А что? — смешливо спрашивал Гришка.
— Да по-мужицки одеваться учал, и как следует — рубаха, портки… Чуть сенокос али жнитво — ремешок на голову взденет и пошел сам косой отмахивать. Однако жив этом его ограничили… Потому присмотр был строгий.
— Вот оно что, — как бы про себя вымолвил Ефим, не проронивший ни слова.
— Строгий… — протянул Ванька, — то и дело исправник наезжал.