— Все обойдется, — говорил Лебедянцев, прихлебывая чай, — доктор обнадеживает…
Но он больше уже не хихикал. Видно было только, что ему не хочется говорить о своих стесненных обстоятельствах.
— Однако, — почти обиженным тоном возразил ему Стягин, — пора тебе подумать о более прочном положении. Я, братец, ничего не знаю хорошенько ни про твою службу, ни про то, что ты получаешь.
— Какой же толк будет, если я начну тебе изливаться? — заговорил опять обычным шутливым тоном Лебедянцев. — Моей судьбы ты устроить не можешь; связей у тебя в России нет, да и я не гожусь в чиновники. Приехал ты сюда, чтобы ликвидировать; стало быть, вот поправишься, все скрутишь и — поминай как звали! Больше мы с тобой на этом свете и не увидимся! В Париж мне не рука ехать…
— Ликвидировать, ликвидировать! — повторил Стягин, и это слово почему-то ему не понравилось. — Еще не так скоро это сделается. Во всяком случае, тебе стыдно со мною церемониться. Все, что могу…
— Об этом после, — перебил его Лебедянцев и присел к столику, стоявшему около кушетки. — А ты вот что мне скажи… Только уговор лучше денег: коли это щекотливый вопрос, так и не нужно…
— Что такое? — оживленно спросил Стягин.
— Эта барыня, что сейчас приедет… Я ведь, не знаю, ты со мной переписки не вел… Она на каком положении?
Стягин немножко поморщился и выговорил суховато:
— Хочешь французское слово?