Она выговорила это имя вслух и закинула голову, сидя на кровати, в своем номере.
Вчера ее приняли с жалованьем в сорок пять рублей. Мишин не выпросил полных пятидесяти; но он говорил с режиссером -- этому она верила. Сегодня она пришла в театр так, без дела... На сцене репетировали "Блуждающие огни" -- но она не знала, что за пьеса идет... И первое лицо, мелькнувшее перед ней, между двумя кулисами -- было лицо только что приехавшего первого любовника, который вечером должен был явиться в своей лучшей роли.
Он немного изменился. Тот же красивый профиль с довольно крупным носом, те же глаза, большие и глубоко сидящие во впадинах и не отцветший еще рот; только бритые щеки стали пополнее, и в стане он пополнел и слегка гнулся. Ростом он показался ей ниже... Курчавые волосы глядели еще черными. Лицо интересное и живописное, голос звучал искренно, с теноровыми нотами.
И это интересное лицо, этот грудной вибрирующий голос и благородство тона чему служат, какой пошлости? На них ловилось столько женщин, поймалась и она.
Но не он первый затянул ее в театральную тину. Вот перед ней -- вся ее десятилетняя карьера. Через две недели ей минет тридцать пять лет; двадцати пяти сбежала она от мужа и очутилась в актрисах.
Как это случилось? Внезапно, после катастрофы, выбившей ее из колеи? Нет... Еще до выхода замуж, барышней, невестой с воспитанием, с языками, в довольно строгом и почтенном дворянском доме -- она бредила славой, известностью. Тогда уже ее глодал червяк актерства -- "каботинства" -- как нынче начали говорить. И тогда она была уже "каботинкой". Замужество подвернулось само собою -- недурная партия, нестарый и неглупый человек, из местных дворян, занятой, мягкий, скучноватый, любивший почитать хорошую книжку. Детей не было. Она заскучала скоро, порываясь куда-нибудь, где можно себя показать, проявить свои таланты, во что-нибудь поместить женскую нервность и суетность. Муж не мешал искать свое призвание, даже поощрял. Началось самым обыкновенным образом -- с чтения стихов на любительских вечерах, на эстраде, подносились букеты и венки. Каботинство росло. Понадобились и более острые сценические успехи... Весь город кричал, что у Надежды Степановны Лаптевой фамилия ее мужа -- такая читка стиха, какой нет и у столичных знаменитостей. В первый раз, все еще с благотворительной целью -- выступила она в сцене у фонтана и успех в Марине Мнишек затуманил голову. Яд разлился по всему ее тревожному существу: жажда рукоплесканий, трепет перед выходом на сцену, огни рампы, опьяняющие сразу... Через месяц она уже играла с актерами, на афише печаталось в широкой рамке: "при благосклонном участии Надежды Степановны Лаптевой"...
Приехала новая труппа. Антрепренер Дарьялов занимал сам первое амплуа. О нем уже шла молва: рассказывали, что он учился в одном из петербургских барских заведений, служил потом в гвардии, проиграл состояние в рулетку, быстро прогремел по провинции, три, раза банкрутился, как содержатель театра. В нескольких городах увлекал он на сцену даже и девушек из общества, бросал их; доводил до самоубийства. Легенда окружала его. Не прошло и двух-трех недель с его приезда, как он уже был вхож в их дом, слушал ее декламацию, провозглашая ее "готовой артисткой", устроил ей овацию, когда она согласилась играть в его бенефисе -- встреча градом букетов и разноцветных бумажек с ее именем, стон стоял от криков и вызовов... Голова, ее совсем пошла кругом.
Он увлек ее так быстро, что она не спохватилась, между двумя ролями, в воздухе душной уборной, даже без фраз и страстных уверений, а точно так и быть следовало. Она жадно впитывала в себя этот особенный напиток из славолюбия, греха, деланных чувств и театральных фраз. То, что она играла переплелось с жизнью, полной нервного возбуждения и уже ненасытной жажды все новых и новых успехов... Любительницей она не могла, не желала оставаться... Но она не пошла к мужу, не сказала ему серьезно и прямо:
-- Пусти меня в актрисы... Я не могу жить без сцены...
Она уверила себя, что муж не отпустит ее, что она будет вечно маяться в безвкусной доле барыньки губернского города.