-- Господа, -- остановил их режиссер, -- завтра будет собрана вся труппа, до последнего выходного актера. Мы вырабатываем проект товарищества. Кто войдет в него, тот будет, разумеется, нести риск...
-- А как же мы-то останемся?
-- И об вас позаботятся... А надо спасать дело...
-- А спектакль будет сегодня?
-- Будет или нет, вы это узнаете, коли явитесь вечером. А затем имею честь кланяться. Я должен идти туда. Вас всех оповестят.
И он убежал.
Это их мало успокоило. Кто-то из них предложил пойти в фойе и там дожидаться конца совещания.
Но Строева не пошла. Она сознавала бесполезность лишнего жданья и лишней тревоги. Тихо спустилась она с лестницы и вышла на улицу с таким чувством, точно будто она возвращается с обыкновенной репетиции. Если и сладят они там свое сосьете -- сущность останется та же. И на "марках" будет тот же захват первыми сюжетами больших окладов и та же нищенская доля батраков... Они там кричали в фойе, возмущались поведением содержателей театров, вопили об эксплуатации и грабеже... А всякий из них только и думает о том, как бы хапнуть куш, с каждым сезоном набивает себе жалованье, оклады растут, растут, антрепренеры перебивают друг у друга всех этих первых любовников и любовниц, резонеров, наивностей и кокеток, платят за них неустойки и банкрутятся...
А на что идут эти оклады? На беспутное транжирство мужчин, на непомерное франтовство женщин. Разве какой-нибудь Свирский стоит семисот рублей жалованья в месяц? Эти первачи проигрывают по ста рублей в винт, пьют семирублевый лафит, должают у портных на тысячи рублей -- и никакой великодушной мысли, никакого понимания общих товарищеских интересов.
-- "Живоглоты!" -- повторила она про себя любимое слово режиссера.