Постов она держится, в приметы, лешего, домового, "шишигу", до сих пор верит.
Слабый луч духовного страха мелькнул перед нею. Но ей не за что было схватиться. Губы ее тряслись, как в лихорадке; но не шептали никаких молитвенных слов. Ее держал припадок тревоги и смутного ужаса.
Опять начало ее душить. Она прошла кухней, на цыпочках, и длинным коридором; остановилась у дверей в спальню барышни, приложилась ухом и слушала... Тихо. Она не может различить дыхания. Но ей не жаль "колченогой". Кухонный нож опять представился ей. Ей больше уже не страшно, никакого нет в ней чувства к этой старой девке, у которой в шкафчике набиты десятки тысяч билетами. Пускай и завтра также спит, о ту же пору; а проснется -- "туда ей и дорога".
Устинья отошла от двери со скошенной усмешкой своего широкого рта и стала пробираться назад. Но чуть заметная полоса света упала из полуотворенной двери. Ее точно потянуло туда. В комнатке Пети окно стояло отворенным. Свет начинавшейся зари падал ему вкось на лицо. Голова откинулась на подушку. Глаза на нее смотрели; но он спал крепко, с полуоткрытым ртом. Больше трех секунд Устинья не выдержала, шарахнулась и почти бегом вернулась к себе... Голова мальчика с перерезанным горлом... и глаза его, выпуклые, большие, глядят на нее... Она бросилась в постель и закрылась одеялом. Видение не проходило...
Всю ночь не спала Устинья. Еще до пробуждения Епифана, она уже спустилась на двор, по черной лестнице, дождалась восьми часов -- и пошла в участок.
Источник текста: "Вестник Европы" No 4, 1888 г.