И Варя, и Оля, за обедом, продолжали подзадоривать Епифана. Он ест медленно, по-крестьянски, часто кладет ложку на стол и степенно прожевывает хлеб. Варя ему непременно скажет:
-- На долгих отправились, Епифан Сидорыч...
И обе враз прыснут.
И тут опять Устинья должна их вразумить. Они никогда не ели по-божески, как добрые люди едят, в строгих семьях, а так, урывками, "по-собачьи". Одно слово -- питерские мещанки, с детства отбившиеся от дому.
Епифан никогда не начинал есть мяса из чашки, и дожидался, чтобы сказали:
-- Можно таскать!
Спросил он чуть слышно насчет "тасканья" -- и опять обе горничные подняли его на смех за это "мужицкое слово".
-- Таскать! Таскать!.. -- повторяли они. -- Что -- таскать? Платки носовые из карманов? Ха, ха, ха!..
Он даже покраснел и посмотрел на свою защитницу. Устинья, на этот раз, не в шутку рассердилась на "охтенских халд", и отделала их так, что они прикусили языки; но, на особый лад, переглянулись между собой.
И это заметила Устинья. Переглянулись они: "Кухарка, мол, подыскала себе тихонького дружка и держит его у себя под юбкой".